Обними.

— Ром, — тихое, жаркое, томное. А в голове лишь мысли, как приятно собственное имя звучит под алкоголем. В этот вечер, на буткемпе, очень много голосов. Все поздравляют, шутят и смеются. Рома шутит и смеётся вместе с ними. Роме это нужно. Рома устал быть один. Самоизоляция и пабы в доте заставляют одиночество скрестись по рёбрам одинокой кошкой. День рождения — единственное оправдание ослабить панцирь. В потоке из криков и смеха теряются собственные мысли. Голоса громкие и звонкие, а под дозой алкоголя уже почти неразличимые. Все, кроме одного. — Ром, — сладкий, будто всегда улыбающийся, а сейчас по-особенному низкий. — Рома… Собственное имя тёплым отпечатком на слуху и тонкие, аккуратные пальцы на рукаве свитшота. А дальше искры по телу, что другими людьми зовутся мурашками, тонкая линия собственных губ, обрамлённая улыбкой, и лёгкий, почти детский трепет за клеткой рёбер. — Чего? — мягко и заинтересованно спрашивает младший. А в ответ только нежнéе пальцы на предплечье, что тянут за собой. Рома Рому уводит подальше ото всех этих людей — реальных и тех, что из Дискорда. В отдельную комнату. В свою комнату. Чтобы окончательно снять с Ромы панцирь. На губах у младшего — виски и яблочный сок. А ещё — любопытство. Оно влажно поблёскивает, когда Резоль включает свет. — Ну что? — горячо, нетерпеливо, чуть хмуря бровки. — Хочу сделать тебе подарок, — негромко и сладко от старшего в ответ. Щелчок запертой двери. Тихий вздох младшего. А следом неуверенное: — Ты уже сделал. А старший улыбается слегка, снова обнимает пальцами предплечье и ведёт Рому за собой; сажает на постель. — Это ещё не всё. И снова хмурые бровки, обрамляющие непониманием блеск в глазах. Хрупко. Наивно. Рома весь такой. — Закрой глаза, — просит старший. Рома слушается. Краем уха слышит, как старший отходит в другой конец комнаты, а спустя секунд десять возвращается обратно. — Открывай. Перед распахнутыми веками — старший, стоящий на коленях, и мягкий фиолетовый медвежонок размером с половину Ромы. — Это твой подарок? — с улыбкой спрашивает младший. — Нет. Это приятный бонус, — говорит Резоль. И мягко роняет Рому на постель. А дальше — шорох одежды, звуки молнии на джинсах, слетающих прочь, и томные, едва различимые среди прочего шума ромины вздохи. — Обними мишку, Ром. Пока я снизу. Обними. И младший обнимает. Резоль ведь знает, как Рома не любит оставаться в такие моменты один. Когда не чувствует чужого тела на груди, не может прижать ближе. Не ощущает, что старший рядом. Так что хотя бы с мишкой он не будет переживать и хныкать. Мягкие поцелуи в бёдра, бережные касания носом и губами, чуткие ладони на чувствительной молочной коже. Рома Рому ласкает и медленно, неторопливо сходит с ним с ума. Нежно. Чутко. Сладко. — Ром--.. — Держи мишку. И пальчики капризно сжимаются на игрушке крепче, пока сам Рома непослушно дёргает ножками. Старший обнимает Рому ртом, бережно и мягко, и руками придерживает за голые бёдра, не давая елозить и мешать. А Рома жмётся к игрушке всё сильнее и понемногу обмякает, расслабляя ножки. Резоль прихватывает губами сначала головку, посасывая, не углубляясь, давая Роме к себе привыкнуть, и только потом вбирает глубже. Рома ведь очень чувствительный, впечатлительный мальчик. Может не удержаться и сорваться слишком рано. Слишком быстро. Так не пойдёт. Сегодня у Ромы день рождения. Он заслуживает долгую и трепетную ласку. Впрочем, как и всегда. Старший Рому вылизывает очень мокро и очень широко, целует во все самые чувствительные участки паха и нежно гладит по бёдрам и голеням, хрупко свисающим с кровати. Рома в ответ тихонько постанывает, крепко обнимая мишку, и волнительно поджимает пальчики на ножках. — Тише, малыш, расслабься. Я рядом. Тише… — горячо шепчет старший в беззащитную кожу, уязвимо покрытую мурашками. Так трогательно. И оставляет ещё один сладкий поцелуй. — Расслабься, мой хороший. А в ответ — смиренный тихий стон. — Обними мишку крепче, — снова просит Резоль, отстраняясь от члена, и тянет руку к роминой руке. — Вот так. Хороший мальчик. И чуть сжимает бледную лапку, срывая с нежных губ очередной сахарный стон. Рома вздрагивает весь, хрупко сдвигая острые коленки, и прячет порозовевший носик в фиолетовом плюше. — Самый лучший мальчик, — шёпотом добавляет старший и снова накрывает губами член. И Рома правда успокаивается. Лежит тихо и почти не дёргает задними лапками, понемногу привыкая к медвежонку. — Нравится? — спрашивает старший, проводя по стволу влажными губами и зная, что Рома не нуждается в уточнении. — Да… — сдавленно отвечает тот. — Такой мягкий… Красивый. — Как и ты, Рома, — с улыбкой шепчет старший, губами проходясь по стволу до верха. И ласково целует в головку. — Нежный, мягкий и красивый. А потом поочередно берёт в рот каждое яичко, заставляя Рому взволнованно вздохнуть, и чуть сжимает его на на бёдрах изнутри. И целует. Много и всюду. У Ромы кожа полыхает уже. Дико горячий, как само Солнце, мальчик. Когда старший насаживается глубже, в самую глотку своего мальчика принимая, Рома не выдерживает и вскидывает бёдра, изгибаясь так, что свитшот задирается, и взгляду старшего предстаёт оголённый бледный животик. Резоль к этой молочной коже рукой своей тянется, несильно сжимает, а горлом наоборот обхватывает Рому покрепче. И второй рукой мягко ласкает мошонку. И всего этого в какой-то момент становится слишком много. В какой-то очень резкий, яркий, громкий — даже для младшего — момент. Рома с такими красками перед глазами кончает, что голова кружиться начинает, а пальцы на ногах ещё секунд пятнадцать не разгибаются. Резоль Рому впитывает без остатка, медленно снимая себя с члена, и в последний раз мягко целует в белоснежное бедро. А потом забирается выше, устраиваясь сбоку, и обнимает крепко-крепко, чуть отстраняя покрасневшее лицо от игрушки и тягуче медленно целуя в полыхающую щёку. — С днём рождения, Ром. И в ответ только рваные вздохи, волнующие кожу сбитым пульсом. А затем полуприкрытые чернильные пятна, смотрящие лениво, устало, но довольно. Довольно. О большем старший и не просит.