Будь мужиком

23:54 хэ-мудак-тянь: «Вылетаю без задержек» Статус сообщения: прочитано Сцапать с тумбочки ключи от машины, последний раз оглянуться на панораму ночного города, накинуть легкую спортивную куртку — и вниз, пять этажей для разминки по лестнице, после — в лифт. Город дышал: бился яремной веной под крышами небоскребов, сиял миллионами кислотных огней. Город звучал: клубами, стертыми шинами, пьяными выкриками, редким собачьим лаем. «Ничего, — успокаивал он себя. — Вы же здесь не навсегда. Просто этому выпендрежнику нужно уладить серьезные дела с серьезными людьми. Ненавижу». Люминесцентная лампа неприветливо моргнула, затемняя угол парковки. Серое, все бесконечно серое, кроме ряда чёрных, начищенных до блеска автомобилей. «Они их что, вылизывают? Нахуя так возиться с тачкой?» Вопреки мыслям, мозолистые пальцы почти нежно скользнули по капоту такой же чёрной Ауди. Ключ в ладони привычно щелкнул. В салоне, как и всегда, не пахло совершенно ничем, и принадлежность этой машины кому-то выдавал лишь крошечный красный стикер из дешевой китайской закусочной. Прямо под ручкой бардачка, прилепленный в какой-то шуточной словесной перепалке, он выделялся инородно, как что-то чужое. Как черная мастерка в салоне класса люкс. Как старые адидасы на чистых педалях. Была бы это его машина — не позволил бы вычищать ее до такого состояния. Гуань Шань с трудом припоминал тачку отца: бледно-серая, побитая и временем, и — в паре мест — носами других автомобилей, завешанная дурацкими ароматизаторами. В ней все время воняло то сигаретами, то пролитым алкоголем. Иногда, очень редко, пахло женскими дешевыми духами. Гуань Шань был хорош в распознавании всего чужого. Здесь не пахло ничем. А единственным чужим был он сам. Рычаг приятно лег в ладонь, переключаясь на режим движения. Звук шин по прорезиненной поверхности оставил позади бьющуюся в припадке белую лампу. Снаружи все было как и всегда. Полоска красного светофора брызнула на улицу непривычно ярким неоном. 3… 2… 1… — 40 minutes to the airport. After 500 meters, turn left. Гуань Шань мягко выкрутил руль, входя в поворот, и приоткрыл окно, впуская холодный ночной воздух в салон. Это было по-настоящему редкое удовольствие — Хэ Тянь не любил ни шум улиц, ни запах большого города, если он был не там, не в центре всех событий. А это была его машина — свои правила диктовать не стоило. Хотя, конечно, они ругались из-за этого. Если бы у крошки Ауди были чувства, она была бы обижена до глубины души, ведь два взрослых парня нерадиво пытаются спихнуть ее друг другу в собственность, хотя она, ровным счётом, ничего плохого не сделала. Благо, крошка Ауди не умела думать, а Мо был слишком упёртым. Это была чужая машина в чужой стране, и он почти наверняка (100 процентов) не заработал бы на неё, даже если бы сложил все свои зарплаты и школьные подачки Хэ Тяня. Мотор приятно урчал, браслет на запястье тихо постукивал деревяшками. Ночной воздух очищал голову, выгонял ненужные мысли прочь, оставляя только свойственное для таких ситуаций спокойствие. Мо сбавил ход, мягко вдавливая педаль в пол, и быстро щелкнул зажигалкой, закуривая. Он курил редко, но пачка Мальборо так призывно отсвечивала белым боком рядом с ручником, что проигнорировать ее было бы кощунством. От ощущения тонкого полого фильтра на губах всегда вспоминалась школа. А за ней — вечные побои, недоверие, бесконечная грызня и страх. Дикий страх одиночества. «Будь мужиком, Гуань Шань», — завещал отец, но что это, блядь, вообще должно значить? В подростковом возрасте он был мужиком? Когда дрался, выпивал непонятно где, постоянно вынужден был отстаивать какую-то свою мнимую честь? А долги? Ты был мужиком, батя, оставив мать с ребенком, которого потом будут мутузить в подворотнях? Мо сжал руль свободной рукой и зло стряхнул пепел на проезжую часть, бросая следом окурок. А Хэ Тянь был мужиком? Рыжий закусил губу, медовыми глазами внимательно следя за дорогой. О, он, наверное, был. Тогда был. Когда из кожи вон лез, чтобы совершенно по-пидорски не давать жизни другому пацану, лишь бы не принимать отказа. Когда игры в прятки с собственными настоящими слабостями доходили до абсурда, разбитых ебальников и запертых дверей. Зато он никогда не плакал. Ебырь твоего сына был мужиком, батя? И чем же это хорошо? Они оба выросли. Веснушки на бледной коже практически исчезли, юношеский разворот плеч выпрямился и стал вдвое шире, в острой линии челюсти не осталось ничего детского. Гуань Шань кинул взгляд на свои руки. Обе костяшки средних пальцев неестественно выпирали вверх — вечный болезненный след бесконечных драк. Неглубокий шрам от ножа тянулся по кисти — это уже подарочек от Шэ Ли. Захотелось поправить гвоздики в ухе, но пришлось побороть это желание. Привычка скручивать шарики индастриала с верхней левой стороны приводила к куче неприятностей. Вот Хэ Тянь и правда стал больше. И он безумно, просто безумно напоминал своего старшего брата — странно, что они не были близнецами, рожденными в очень разное время. Только с парой поправок: младший был ужасно капризный, своенравный (он называл Мо строптивым очень много раз, но кто бы знал), упертый идиот, которому в башку нельзя было вложить ничего, если до этого не приложишь головой о стол. И он даже научился плакать. Зрелище не из приятных, и доводилось наблюдать его лишь однажды — после этого Рыжий решил, что и правда вцепится в глотку любому, кто расстроит этого придурка. Хотя, честно признаться, кусать бы пришлось самого придурка — никто не мог довести его до того состояния, до которого он доводил себя сам. Глупое, слепое отчаяние. Страх. Воспоминания. «Я помню, как сказал про «ты не боишься темноты» в школьном коридоре, ты помнишь? — продолжил лишь после невнятного «угу» с кухни. — Не уходи, ладно? Я… бля, как же хреново». Они отталкивали друг друга столько раз, что зализывать раны пришлось несколько лет, и то — половина из них все еще иногда начинала кровоточить. 00:40 хэ-мудак-тянь: «Я заберу вещи, и можешь встречать, солнышко» 00:41 Вы: «я тебе башку оторву долбоеб завязывай со своими прозвищами» Смятая сигарета тут же полетела в мусорку. Гуань Шань оглянулся назад, ещё раз проверил машину и быстрым шагом пошел к эскалатору с подземной парковки. Если он опоздает — нытья придётся слушать на год вперёд. Два пролета вверх, потом — по траволатору вниз, до выхода из бизнес-класса. И снова это ощущение: грязная куртка против пары десятков вычищенных дорогущих костюмов и прелестных девушек, хлопающих глазками в ожидании своих постарше-и-побогаче. Рука в кармане сжала телефон так, что он был готов вот-вот затрещать. Инстинкты вежливо предложили отступить назад, и никто с ними не спорил. Хэ Тянь появился неожиданно. Быстро, словно змея, просочился мимо других людей, одетый в свою любимую официозную черноту. Рубашка, пиджак, галстук, даже ебаный платочек — все черное. Гуань не успел поднять голову, как оказался стиснут в объятьях настолько крепких, что закашлялся с непривычки. — Эй, приболел, малыш Мо? — эта хитрющая наглая улыбка на пару с обеспокоенным взглядом сразу выбивала землю из-под ног одной чертовой подсечкой. Мо выхватил у него сумку и отвернулся, когда краснота тронула кончики ушей. — Не заболел, просто нехуй обнимать как в последний раз. — Как всегда ворчишь. — даже не оборачиваясь, Рыжий прекрасно знал, что улыбка из хитрой превратилась в нежную (да, он знал с десяток его улыбок), и в голос скользнуло привычное и знакомое тепло. Шум аэропорта звенел в ушах. Английская речь неприятно царапала чужим языком, стайка туристов двинулась на выход. Один траволатор, два эскалатора. Инстинкты были правы, когда сказали отойти на два шага. С грохотом металла Гуань Шань оказался прижат к электрическому щитку сильными руками. Пальцы поползли вниз, под куртку, под футболку, коснулись волос на животе и прошлись вверх, надавливая на напряженный пресс. — Скучал по мне, малыш? — Черта с два. Рыжий вывернулся, и грохот раздался второй раз — запястье прижало кадык, уперлось в чужую шею, нога скользнула между ног, расставленных в наиболее устойчивой позиции. Поменялись местами. Это всегда того стоило, когда они почти сравняли силы — эта секундная растерянность во взгляде Хэ Тяня, которая тут же сменялась ещё большим огнем. Он не привык быть жертвой, загнанной в угол, и Мо по-настоящему наслаждался этим выражением лица. И если он сам еще тогда, в школе, смотрел на Хэ Тяня таким взглядом, то можно было прощать тому все грехи — желание это увидеть становилось понятно. Жалеть приходилось только об одном — посмотреть на Хэ Тяня сверху вниз в честной потасовке, не перешедшей в горизонталь, было невозможно. — Что, малыш Мо, — Тянь немного закашлялся от давления на кадык, и Рыжий тут же ослабил хват, а после поднял сумку и схватил придурка за руку. А то у него была какая-то нездоровая привычка возбуждаться, когда Мо давал честный отпор. — За месяц перестал брезговать моей любимой и единственной девочкой? — Это твоя самая не выпендрежная тачка, я ей никогда не брезговал, — Гуань Шань залез на пассажирское сиденье рядом с водительским и скинул куртку, швырнув ее назад. Ему нравилось смотреть на Хэ Тяня за рулем. Особенно, в этой машине. Ничего более естественного и органичного он не встречал. — Хочу кое-куда заехать. — Куда еще? — Взять нам что-нибудь поужинать. Голодный, как собака. — Думал, я не приготовил жрать? Ты за кого меня держишь вообще? — на искреннее возмущение Хэ Тянь мягко улыбнулся — он ждал этого ответа. *** — В общем, они согласились. Все прошло нормально. — Тогда что с тобой? Я же не идиот, не слепой и не тупой. Тишина повисает на несколько секунд, звенит разбитым стеклом, и хочется зажмурить глаза, чтобы не чувствовать этого — Гуань Шань не поддается. — Ты же знаешь, что… — Мо поднимается со стула, забирает тарелку со стола и, как бы неважно, невзначай, касается пальцами чужого виска, — да ебаный в рот, Хэ Тянь, ты же знаешь, что я никуда не денусь, придурок. — Мог бы и понежнее успокаивать. — Отъебись. Тишина звучит чуть менее звонко, но нависает, давит, становится страшной. — Гуань Шань, отец опять за свое, и… — Хэ Тянь сглатывает. Отводит глаза. Все еще ведет себя, как придурок. — И? — И просит меня поехать в Берлин. Я не могу таскать тебя туда-сюда, как какую-то шавку, бросать одного в квартире целыми днями. Ты можешь вернуться домой, в Китай, и все будет нормально. — Я поеду. — В Китай? — В Берлин. — Куда? — В Берлин, ты че, глухой? Мозги отшибло в самолете? Рыжий забирает вторую тарелку и запихивает в посудомойку, не оборачиваясь. — Че ты там себе за хуйню придумал? Сколько можно? Сколько уже лет прошло, а тебя все не отпускает? Секунда тишины. Один поворот. Медовые глаза скользят по черным волосам, на каплю момента задерживаются на мутном сером взгляде. Мо снова отворачивается, убирая контейнеры в холодильник, будто бы и не говорит сейчас ничего важного. — Тебя нельзя оставлять одного и на два ебаных часа. Че за жалость к себе? Откуда ты вообще… — вместо слов выливается уже какой-то обессиленный скулеж, и Гуань Шань разворачивается, отвешивая Хэ Тяню сильный подзатыльник с громким стуком. — Ненавижу тебя. Заебал. Напряженный воздух кухни разрезает один смешок. За ним еще один. И Рыжий не может сдержать ухмылку, хоть и совершенно принципиально не оборачивается. На пару с десятком улыбок стоит и смех, и этот — о, этот был чуть ли не самый любимый. И означает он искреннее облегчение. Упавший с груди камень. Убранное ото лба дуло пистолета. «Я люблю тебя», — говорит нежный взгляд Хэ Тяня, когда он заставляет Рыжего развернуться и все-таки посмотреть на себя. «Я люблю тебя», — говорит осторожное касание навсегда выбитых костяшек Гуань Шаня к мягким, хоть и не слишком чистым с дороги, черным волосам. «Я люблю тебя», — озвученное лишь в тишине темной квартиры практически одновременно, тогда, когда ночник уже был не нужен. *** — Зачем тебе три пиджака? — иронично изогнув бровь, поинтересовался Гуань Шань, запихивая мастерку в спортивную сумку. — Зачем тебе, — он еле успевает выставить руки, поймав запущенный прямо в голову грязный носок, — еще одни носки. — Чтобы не стирать. — Бинго, Рыжик, ты сегодня проявляешь интеллектуальные чудеса. — Закрой рот. — Только если назовешь меня по имени. — Закрой рот, ебаный-Хэ-Тянь.