Valse des Morts

Ему всё время кажется, что его зовут. По имени, таким приятным, но грубым голосом. Он слышит его из зеркал, где, кажется, только что мелькал силуэт. Он видел волны в кружке, что колебали чай.

ꬾꬾꬾꬾ

      Зажжённые в комнате свечи нагоняли тоску одним своим тусклым свечением, делая этот вечер и без того ужаснее. Головная боль давила на виски, а жар окутывал с ног до головы и тут же сбивал с толку. Расслабленное тело лежало совсем без сил на мягкой постели, укутанное тёплым и пушистым пледом. Вокруг кружила маленькая женщина взрослых лет, лицо которой уже давно было в морщинах. Она вертелась вокруг, словно карусель, пытаясь угодить своему больному гостю, что практически мертвецом лежал в кровати.       Он был, к слову, постоянно похож на покойника: и бледноват, и худощав, практически не вылезал из комнаты, а оживал только лишь по ночам. Но сейчас мужчина слёг, и вся забота о нём повалилась на плечи несчастной и одинокой женщины, что присматривала за ним достаточно давно, когда ему счастливилось возвращаться на Родину. И именно сейчас, только прибыв в гости, брюнет тяжко заболел, практически в тот же день по приезде. – Вот обещала же я твоему отцу, обещала же! – Повторяла постоянно женщина, пытаясь напоить бедолагу тёплым чаем, но тот всё щурился и отнекивался, отворачивая голову в стороны. – Его уж давно как нет, можешь забыть про свои обещания. – Осипшим голосом он пытался убедить её, что у всех обещаний давно истек срок. – Ну дурень! – Только и смогла выдать женщина, которой и так приходилось несладко.       Его постоянные возмущения ей тоже не всегда нравились, да и на них не было ни сил, ни времени, чтобы спорить в ответ. Ей часто приходилось заставлять его поесть или иной раз лечь спать пораньше, хотя бы вообще лечь и поспать. Она волновалась за этого бледного юношу, как за своего сына, которого, к сожалению, у самой никогда не было. И с ранних его лет ей приходилось выступать в роли няньки. Женщина кутает брюнета лучше, чтобы тому не было холодно, оставляет кружку с чаем, который скоро остынет, у него на тумбе, а сама, зная, что её помощь ему не поможет буквально до утра, уходит, сминая от волнения ткань на свободном платье. – Куда ты? – Фёдор резко привстал с постели, раскрываясь и смотря на женщину глазами потерянными, до жути больными. – Поспи, мой мальчик, тебе сейчас нужно хорошо выспаться. К утру тебе станет легче, я дала тебе хорошее лекарство. Если станет плохо, можешь позвонить в колокольчик, что лежит на тумбочке. И ночью я загляну к тебе. Спи сладко. – Женщина судорожно выдыхает, хотя голос её звучал довольно мягко и спокойно, и закрывает за собой дверь, оставляя брюнета одного. Она знала, что ему спокойнее спать в одиночку.       Он лишь томно и тяжело выдыхает, а каждая такая попытка наполнить лёгкие кислородом отражается болью в груди. Тогда приходится ложиться обратно на постель, уже собою нагретую, снова хорошо кутая хрупкое тело пледом. Ему казалось, что голова взорвется от боли, а сам сгорит от высокой температуры. Касаясь ладонью до своего лба, брюнет чувствовал, будто полыхает огнем, от чего тут же отрывает руку и снова щурит глаза. Пить лекарства нет смысла, ведь женщина пару минут назад дала ему что-то сладковатое, с мятным привкусом, считая его хорошим средством от тяжелых болезней. Как бы он ни выпендривался, юноша всегда ей доверял, горячо любил. И сейчас нужно только поспать – это будет верным решением и спасением от боли, что доставляла неприятные ощущения тяжелой головы.       Спустя время веки невольно сомкнулись под собственной тяжестью, позволяя телу обмякнуть и отойти от тревоги, что нависала в воздухе. Будто шёлковая простыня под ним, как паутина, втягивала в себя и не стремилась отпустить, погружая брюнета в неведомое для него царство, где тихо, но эхом слышна в голове мелодия. Где что-то греет и тело, и сердце. В глаза бьёт яркий желтоватый свет, заставляя насильно открыть свои уставшие очи. – Где я? … – С большим трудом слова вылетают из уст юноши, что был явно ошарашен, узрев вовсе и не свою комнату. Здесь другие стены, пол, здесь светлее. Дрожащие ноги едва позволяли ему сделать шаг, предательски подкашиваясь. – Ты дома! – Прямо в глаза какой-то парень суёт короткие свечи, полыхающие огнем, стоявшие в маленьком канделябре. Воск давно оплавился, периодически стекая каплями на пол. Видимо, он и пытался минутой ранее разбудить спящего Фёдора, надеясь, что неприятное свечение тут же его поднимет.       Паренёк был облачён в очень странный костюм, как показалось брюнету. Но больше он был похож на карнавальный или, скорее, бальный, чем клоунский (как сначала подумалось Фёдору). У него явно были проблемы с правым глазом, ибо золотая маска скрывала его, но на ней чётко вырисовывались границы; она сверкала от бликов, переливалась позолотой, а закрученные и заострённые края придавали сказочности. Волосы были собраны в высокий хвост, хотя и не отличались густотой и объемом.       Юноша задорно улыбался, периодически щурив единственный глаз, швыряя канделябр в самый тёмный угол, который падает то ли в бездну, то ли на пол. Он тут же хватает Фёдора и тащит куда-то в сторону проёма, завешанного плотными, бархатными красными шторами, с которых по краям свисали золотые кутасы. – Нам уже давно пора! Давно-давно! – Парень всё куда-то спешит и насильно тянет брюнета за собой, приговаривая себе под нос, как заклинание, что им нужно успеть. – Да погоди же ты… – Фёдор изо всех сил пытается затормозить ногами, упираясь ими в пол, но на этом проклятом паркете подошва туфель скользила, словно на льду. Но вот вопрос – откуда туфли? Откуда вся эта роскошная одежда, что облачила его чуть ли не обнаженное тело, каким оно было пару минут назад? Ткань перчаток неприятно скрипит, стоит ему пошевелить пальцами, что для него казалось испытанием, не то, чтобы вырвать свою руку из объятий чужих. – Скажи хотя бы, кто ты? – Фёдору до безумия интересно, кем является этот юноша, и не менее интересно, куда он его тащит.       Но гостю уже никто не отвечает, уже никто не держит за руку. Беловолосый юноша с одним глазом исчез в темноте так же, как и та пара свечей, а, может, его здесь и не было вовсе?       Зал блестит, а пол, по которому множество ног кружат в вальсе, стуча каблучками и скрипя подошвой, приятно дрожит. Старые портреты увесили стены, закрывая некоторые трещины на обоях; потолок изрисован в стиле античных картин. Фёдор и глаз отвести не может, но одно его присутствие собирает на себе взоры всех людей, улавливая каждого поворачивавшего голову в сторону брюнета. – Наконец-то я дождался тебя! О, как же я рад! – Вышедший мужчина громко закричал, дабы слышно его было с другого конца. Голос лишь эхом пронесся по залу, как тут же последовали громкие и тяжелые шаги в сторону Фёдора.       У гостя глаза на мокром месте. В этом мужчине он узнает своего лучшего друга, свою… любовь? Тот ступает быстрее, набирая скорость, а вальсирующие люди расступаются перед ним, как море перед Моисеем. Они складывали свои элегантные руки вместе, от чего был слышен треск ткани перчаток и шорох юбок на женских телах. Между ними оставались лишь сантиметры, белоликий стоял перед Фёдором, как царь, но взгляд был, как всегда, нежный, чего-то ожидающий. Брюнету все так же приятно смотреть в эти алые глаза. – Ты совсем не изменился, всё такой же высокий. Ты такой, каким я тебя запомнил… – Гость по инерции приподнимает уголки губ, изображая улыбку. Глаза его наполнены болью и огорчением. Это замечает и белоснежный хозяин.       А он, Шибусава, был очень красив. Худое, но крепкое тело, на котором не висела его белая одежда, ушитая в некоторых местах золотыми розами; длинные белые волосы сливались порой с лицом, выделяя самого хозяина бала среди остальных. Мужчина ярче всех, хоть и бел, как снег. Его красные глаза, горящие энтузиазмом, видны издалека, их с чужими не спутать.       Огорченно вздыхают все гости, будто по команде, как и белоликий. Холодные ладони касаются бледных щёк брюнета, заставляя тем самым поднять потускневшие глаза. А тот совсем не чувствует своих ног, только их дрожь. Альбинос наклоняется, целуя Фёдора в лоб влажными губами, а брюнет лишь щурит глаза от необъяснимого страха. – Я скучал по тебе. – Шепчет на ушко Шибусава тихо-тихо, чтобы никто не слышал этих слов. Ведь они предназначались только для любимого Демона. – Пожалуйста, раз ты – мой гость, то потанцуй со мной! – Тацухико бережно берёт Достоевского за руку, притягивая не сопротивляющееся тело к себе.       Осторожно кладёт чужую ладонь на свою, обнимая парня за тонкую талию. Его руки кажутся брюнету обжигающе холодными, а взгляд и движения ног – неестественными. Будто перед ним уже не Шибусава, а мёртвая кукла, обтянутая кожей и облачённая в костюм. От него исходит сладкий запах, но скорее тянуло блевать, чем наслаждаться. От него веет холодом, чуется злость, ведь мужчина до боли и хруста пальцев сжимал ладонь Фёдора в своей. Достоевский лишь цыкает и щурит глаза, но ни слова не говорит, ведь всё его «насилие» можно списать за скуку. Но и глаза, стоит в них заглянуть, как понимаешь, что смотрят они на брюнета, словно на свою жертву. – Шибусава? Прошу, остановись! – Фёдор догадывается, что всё здесь – спектакль. И люди, неумело играющие свои роли, даже Тацухико, сейчас не внушали никакого доверия. Но музыка становится всё громче, быстрее. Неизвестные люди начали танцевать вокруг влюблённых всё чаще, задурманив голову Достоевского. Он путался в ногах, начиная падать на месте, а в голове эхом проносился смех этих фальшивых, ненастоящих личностей, что кружили и кружили рядом. А мелодия всё задорнее, да азартнее. Всё так и тмит рассудок. Ну что за адские мучения? – Фёдор, знаешь ли ты, как я скучал без тебя? – Вопрос въедается прямо в душу, заставляя насторожиться. Это пугало брюнета, и глаза стали судорожно осматривать людей и зал, но всё кругом! – Я измывался, страдал, не знал, куда податься. Я всё искал тебя, всё ждал. – Шибусава становится для Фёдора всё страшнее, его лицо в глазах проплывало настолько быстро, что Демон даже перестал его видеть в какой-то момент.       Но внимательно взгляд заостряется на незнакомых ему людях, что так красиво и игриво продолжали вальсировать. С их бледных аристократичных щёк кусками слезала кожа, падая и разлетаясь, напоминая пепел. Красивые лица тут же преобразились, оставшись без кожи, – один голый череп. Глазницы их пусты, своей чернотой они смотрят в лицо Фёдора, пересекаясь взглядами, сильно пугая. Абсолютно каждый, совершая поворот, смотрел только на Достоевского, не меняя своего угла обзора. Платья и костюмы, такие пышные и роскошные, стали некрасиво свисать с иссохших тел, а перчатки, что недавно трескались в руках, падали с костлявых рук на пол, стуча кольцами и жемчужными браслетами. – Но я забуду про то, что ты оставил меня, я тебя прощу. – Голос Тацухико слышен где-то то с одного угла, а позже – с другого. – Ведь теперь ты останешься навсегда со мной! – Белоликий мужчина резко появляется перед глазами брюнета, что замерли в ужасе.       Лицо, что всегда было изящным, идеально белым, лицо, которым Фёдор втайне любовался, лицо, от которого сейчас не осталось ничего, рассыпалось без намёка на то, что оно когда-либо было. Чёрные дыры в глазницах казались бездной, что смотрела на испуганного брюнета. Костлявые пальцы грубо сжимали кисти мужчины, готовые напрочь сломать их. Его волосы взъерошены, и оставался только череп. Фёдор оцепенел от страха, от паники. Ему здесь не место, а скелеты вокруг всё кружат в вальсе, да кружат без остановки. Злорадно усмехаются и не сводят глаз с их умирающего гостя, что в дальнейшем станет кружить в вальсе вместе с ними. Достоевский понимает, что немеют ноги, языка вовсе и нет, слова из уст ни одного не выжать. А альбинос давит на него и, будучи сильнее Фёдора в разы, он валит его на пол с грохотом и звяканьем цепочек о пол.       А брюнет уже чувствует, как разбита его голова о холодный пол, как горячая кровь обагрила всё вокруг. Костлявые руки на шее его сжимают хрящи и давят всё сильнее. И чувство, насколько Шибусава был отчаянно одинок, ощущается в его силе. Он хочет, он желает его задушить, чтобы они всегда были вместе, всегда рядом. Душа в душу. Любовь до гроба.       Фёдор не даёт альбиносу его убить: пихает его, толкает, хоть и без толку. Но его руки так слабы, что согнулись под весом, самовольно позволяя Шибусаве лишить его жизни, так быстро, но больно, задушить его. Глаза видят даже в скелете злую ухмылку, от которой наворачивались слезы, от которой боль наполняла сердца обоих. И воздуха уже нет, сделать вдох невозможно, тело теряет свой дух, что уйдет в мучениях от него. Тяжелые веки прячут наполненные слезами глаза, утягивая Фёдора в ту самую приятную и спокойную бездну, где ощущается то самое тепло пледа…

ꬾꬾꬾꬾ

      Дрожащее тело в истерике подрывается с места, руками упираясь в мягкую, тёплую, влажную от пота постель. Сердце стучит быстро и шумно, а его аметистовые, полупрозрачные глаза лихорадочно мечутся по комнате в поисках чего-нибудь, что приведёт мужчину в себя. Графин с еле тёплой водой, простоявшей на тумбочке всё это время, он выплескивает себе на лицо, тщательно умывая глаза, в промежутках успевая делать пару глотков, убивая в себе уморительную жажду. – Всё это… бредовый сон, не так ли? – Брюнет усмехается, вытирая воду ладонями с лица, уже окончательно осознавая, что он спал, что это были лишь жар и его фантазия, сразу же соглашаясь с тем фактом, что он сам скучает по белоликому мужчине, что сильно боялся его во сне.       Достоевский чувствует в себе больше сил, нежели вчера, и, раз есть такая возможность, желает встать, дабы пройтись до комнаты женщины, приютившей его, да что-то скрипит рядом, сжимая его талию. Оно давит неприятно под рёбрами, но не сжимает так крепко, до нестерпимой боли. Взгляд опускается на вещь, что мешала ему, хотя казалось, что это плед закрутился вокруг него, но…        Он видит кости. Оторванные руки от скелета мёртвой хваткой обнимали Фёдора, а само бездыханное тело, уже давно без жизни и кожи, лежало совсем рядом, практически впритык. Все части тела рассыпались по кровати, а пол был украшен костями тех самых дам и кавалеров, что так страшно красиво танцевали на вечернем балу.       Горло дерёт от крика, но сам он не издает ни звука. Этот пугающий и холодный взгляд пустых глазниц направлен на брюнета, только на него одного. Пол усыпан костями и черепами, которые снова начинают кружить и парить, сводя брюнета с ума.

Так значит это был не сон?

Ты всё хочешь забрать меня с собой…

Но ты уверен, что ты сможешь?

Ведь мой скелет ты не получишь просто так!