Перекрёстки

У Кити на пальцах маленькие красные ожоги от духовки. От их вида Левин испытывает непреодолимую жалость, берёт Катенькину руку и целует нежно, едва касаясь губами. Кити от этого жеста теряется и на секунду замолкает. Её всегда поражает, как легко и естественно Костя целует ей руки — будто так все делают, будто они в девятнадцатом веке, а не две тысячи каком-то году. Впрочем, за эти поцелуи, а ещё за маленькие подарки без повода, за тёплую улыбку, за мудрость в глазах, за стеснительность, неизвестно откуда берущуюся, Кити его и любит. За честность и распахнутую, будто наизнанку вывернутую, душу, конечно, тоже, но душа ведь эта вся в таких мелочах. Кити задумывается обо всём этом, но лишь на секунду. Снова вспоминает о его словах и своём негодовании и повторяет вопрос: — Так и что, ты правда её жалеешь? Левин поднимает глаза, смотрит виновато, но отвечает твёрдо: — А как я могу не жалеть? Довели человека… — Довели? — Кити переходит почти на фальцет, — да она просто дура и сама себя довела! Левин изо всех сил старается быть спокойным, держать себя в руках, не повышать голос, но ответ всё равно выходит довольно едким: — Будто ты знаешь, каково ей было на самом деле. Это ведь не от тебя все знакомые отвернулись, только из-за того, что ты посмела любить не того, кого должна, по их мнению. Кити задыхается от ярости и, не найдя более веских аргументов, выпаливает: — Да ты просто влюбился в неё, вот и оправдываешь! Эта истеричка навыдумывала себе всякого, а ты её защищаешь! Левин окончательно теряет самообладание и говорит зло: — Ну знаешь, если я её оправдываю, потому что влюбился, то ты обвиняешь потому что ревнуешь. Только не меня, а своего обожаемого Вронского. Не успевает Левин закончить фразу, как губы Кити начинают дрожать, лицо заливается краской и, чтобы не разрыдаться на глазах у мужа, она шепчет: «Гадкий!» — и выбегает из кухни, хлопая дверью. Левин остаётся один, смотрит тяжело в стол и не понимает ещё, что произошло. А когда понимает, пугается того, что сотворил. Бежит за Катенькой, громко просит прощения, но она уже в ванной. Шумит душ, и Левин плетётся в спальню, слишком медленно расстилает постель. На душе отчаяние, Левин ложится, закрывает глаза и молится про себя, только бы всё уладилось, только бы она его простила. Он уже не думает, что Кити сама ему гадостей наговорила, он знает только, что взрослый и должен был её успокаивать, быть мудрее, а не отвечать обвинением на обвинение. Левин молится да так и засыпает, не дождавшись жены из ванной.

***

Костя просыпается среди ночи, сам не зная, от чего. Будто один странный, абстрактный сон закончился, а другой не успел начаться. Не открывая глаз, Левин поворачивается на бок, водит рукой, по привычке надеясь найти жену, но Кити рядом нет. Её подушка влажная и приторно пахнет шампунем, край одеяла сбился в ком, но сама она будто испарилась. Левину становится не по себе. Он вспоминает про всё ту же Анну, чувствует, как холодеют руки от страха за жену, вскакивает, путаясь в тапках, и бежит на кухню. Ну кухне горит свет. Кити в ночной рубашке с мокрыми растрёпанными волосами сидит в полоборота и читает. Она никогда не покупает бумажные книги, пользуется электронной. Есть только одно исключение. Левин подходит близко, смотрит в Библию на коленях у Кити и ловит первую попавшуюся строчку: «Мне отмщение, и аз воздам». Его будто током прошибает. Это ведь он хотел отомстить последней фразой, задеть Кити за живое. Ему воздастся по заслугам! Левин опирается на стол и хочет уже начать говорить, беспорядочно изливать слова, чтобы уменьшить эту боль, но Кити поднимает на него покрасневшие глаза и хрипло шепчет первая: — Знаешь, Костя, я такая глупая! Я человека осудила просто так, не задумываясь! Тебя обвинила чёрт знает в чём. Какая я после этого христианка? Костя, я не знаю, что мне делать. Я спать не могу, Костя. Прости меня за себя и за неё прости, прошу тебя! Кити бледная и так умоляюще смотрит, что Левин совсем уже ничего не понимает и только чувствует, как против воли к горлу подкатывает ком. Он обнимает жену, прижимает её голову к себе и говорит отрывисто: — Это я сам виноват, ты меня прости… Я тебя ни в чём не виню. Давай забудем это? Пожалуйста, забудем и пойдём. Кити гладит его руку, останавливается кончиками пальцев на выступающих венах, молчит немного и еле слышно отвечает: — Спасибо тебе… И правда, пойдём. В спальне они уже совсем почти успокаиваются, и каждый думает, что вот в очередной раз устроили чёрти-что по чистой глупости, что пора бы уже взрослеть. Между тем разглядывают друг друга в темноте с нежностью, благо за окном почти лето и светлеет совсем рано, так что сквозь тонкие шторы проглядывает синеватый, едва проснувшийся рассвет. Сквозь открытую форточку слышно пение птиц, и непонятно, откуда это ночью в городе они так расшумелись, но разве же это важно, когда здесь, в маленькой комнате на восьмом этаже человеческого улья, судьбы сплетаются и выковывают друг друга?