love is (not) all you need

Алекс в сотый, наверное, раз за последние полчаса беспокойно поднимается с места – подойти к окну, уставиться на немногочисленных прохожих и подёрнутое лёгкой дымкой облаков белёсое небо, снова повернуться к комнате, переложить зачем-то со стола на полку книгу, чтобы через пять минут наверняка вернуть её на стол, вздохнуть и сесть обратно – и не упустить шанс упрекнуть себя за это странное, подвешенное состояние. С самого утра всё валится из рук, отвлечься чем-нибудь не даёт накатившая апатия, и он невольно злится на себя и не только: минут десять назад начала неожиданно сильно раздражать мерцающая на окне гирлянда, а теперь выключенные лампочки, сквозь которые просвечивает попадающее в окно солнце, смотрятся и вовсе нелепо. Да, пожалуй, с этим месяцем вдали от Майлза он справлялся и вполовину не так хорошо, как пытался себя убедить. Алекс откидывает голову на спинку дивана и снова благодарит высшие силы за то, что в тур они едут вместе. Тоска по дому – по людям, не месту – накрывает в последнее время неприятно часто, и умотать без Майлза в Австралию не хотелось бы уж совсем. Но ещё больше, больше того, что на другой конец света они поедут всё-таки вместе, радуют предстоящие несколько дней до вылета – дней наконец-то только для них двоих. Год выдаётся очень уж суетной: собственный сольный проект, потом помощь Майлзу с его альбомом, потом – мартышки, потом – разъезды, фотосессии, интервью, концерты: очень много хорошего и чертовски мало времени друг на друга и на себя. Конечно, у него и в мыслях нет обижаться на Майлза за желание создать что-то независимое и только своё, и всё же – ужасно непривычно, что он полностью и с головой занят чем-то на стороне и что нет возможности в любой момент сорваться и провести вместе выходные. Они разговаривали по телефону не далее как пару часов назад, но Алекс уже не находит себе места от желания поскорее его увидеть: кажется, когда они встретятся, всё наконец встанет на свои места, и даже если ещё до нового года придётся возвращаться в хаос и суету, то будет хотя бы сегодняшний рождественский вечер – спокойный, нормальный, наедине друг с другом. Первый, кстати, который удаётся провести вместе за три года, и совсем первый – только вдвоём: остальные мартышки разъехались на праздники к родным, а семья Алекса выбирается в небольшую поездку на юг Европы, от которой сам он отказывается: и так с него хватает мотаться по миру одиннадцать месяцев в году. Издали доносится приближающийся звук мотора, и Алекс моментально снова подрывается к окну – на этот раз, после трёх ложных тревог, из-за поворота действительно выруливает машина Майлза, и он даже не пытается сдержать расплывающейся по лицу широкой улыбки. На улицу вылетает ровно в тот момент, когда автомобиль тормозит напротив его дома и Майлз выбирается с водительского сидения: вместо приветствия подмигивает, приподнимает уголок рта и раскрывает объятия – Алекс, взявший разгон с крыльца, чуть не сбивает его с ног. Майлз, покачнувшись, всё же удерживает равновесие, и крепко прижимает к себе, и оба не делают ни малейших попыток отстраниться, даже когда это начинает становиться немного неловким. — Ал? – слегка обеспокоенно интересуется Майлз над ухом, когда Алекс ещё сильнее сдавливает его. — Угу. Привет, — Алекс смеётся ему в плечо. – Я сейчас. Я просто немного… заждался тебя. — Я тоже заждался, — заверяет Майлз, взъерошивает ему волосы и задерживает ладонь у основания шеи, касаясь так нежно, что они, кажется, рискуют простоять здесь весь день. Даже когда удаётся оторваться друг от друга, в дом они не торопятся – неспешно курят тут же у машины и не отводят друг от друга взгляд, будто пытаясь без слов наговориться за всё время, проведённое врозь. Алекс не против – для слов время ещё будет, а сейчас хочется только чувствовать и осознавать, что беспокойная апатия отпускает, и всё медленно встаёт на свои места – их способность общаться без слов, частые визиты друг к другу домой, не менее частые перекуры, словно только что вышли из студии на пятиминутный перерыв. Последняя мысль вдруг заставляет недовольно поморщиться: едва ли не впервые рядом с Майлзом не хочется думать о музыке — а хочется притвориться, будто нет записей, альбомов, контрактов, известности и обязательств, будто весь водоворот рок-н-ролльной жизни остался в полузабытых детских мечтах, а они сейчас не нужны никому, кроме друг друга. Алекс, опустив глаза, затягивается, и вдруг понимает: в этом году музыка впервые их разделяла, а не держала вместе, впервые с тех пор, как познакомила, подружила и влюбила. Обернулась из верной союзницы не менее верной разлучницей – и смешно, и грустно, что мысленно он невольно подмечает это выражение как возможную удачную строчку на будущее. А больше всего – страшно, потому что законченный эгоизм требует быть для Майлза на первом месте, а разум подсказывает, что сам он никогда не смог бы без оглядки выбрать между творчеством и любовью. Майлз обеспокоенно пытается поймать его взгляд, и Алекс, подняв голову, отвечает беззаботной, насколько выходит, улыбкой: конечно, они повидали друг от друга всяких загонов, но омрачать встречу какими-то мрачными и, возможно, беспочвенными опасениями в первые же пять минут – уже перебор. — Чем займёмся до вечера? – Майлз, выпустив последнюю порцию дыма в небо, выкидывает сигарету и выжидательно поворачивается к нему. — Можем пройтись, — Алекс тоже прищуривается на небо, — раз уж с погодой повезло, — Майлз задумчиво кивает. — Знаешь, я сейчас понял – кажется, я никогда не был на Рождество в этом вашем городском центре. — Немногое потерял. — И всё же – хоть посмотрю, где маленькие мартышки, — Алекс смеривает его угрожающим взглядом, но Майлз только улыбается, — проводили праздники. — Да уж не там, — Алекс фыркает и закатывает глаза, но всё же возвращается к дому, чтобы быстро запереть дверь, и разворачивается в направлении центра, кивком призывая следовать за собой: Майлз, поставив машину на сигнализацию, догоняет и берёт за руку. – Обычно сидели безвылазно у кого-нибудь из нас на чердаке и играли. Родители возмущались, что нас даже за праздничный стол не вытащишь. Ну иногда ещё шлялись по пригородам, если зима выдавалась чуть лучше, чем проливной дождь каждый день. — По-моему, звучит замечательно, — пожимает плечами Майлз и склоняется ближе к уху. – Затащишь меня сегодня на свой чердак? — Непременно, — Алекс чуть сжимает его пальцы и с довольной улыбкой отворачивается, уставившись в пространство. Было, может, и замечательно, но сейчас, несмотря на одолевающие иногда страхи и сомнения, на чувство, что он всё сильнее отдаляется от дома, – сейчас лучше, и об этом Алекс старается помнить, и проще, когда рядом есть что-то, неустанно не дающее забыть. Майлз именно в том настроении, в каком Алекс ожидал его увидеть – не терзающийся, в отличие от него самого, непонятными опасениями, бодрый, готовый, кажется, в любой момент снова влиться в беспокойно-рабочий ритм, и это, конечно, понятно: для него сейчас всё в некотором смысле ново и волнительно. Сколько бы времени, которое они могли провести вместе, ни отнял сольный альбом, Алекс всё равно гордится – и не знает даже иногда, как это выразить, чтобы не прозвучать снисходительно, но надеется, что Майлз понимает, что он не меньше его самого рад за этот успех, и за участие, которое в нём удалось принять, и за то, что они, пусть и далеко не первый год в музыке, всё ещё могут бросать себе новые вызовы. А Майлз, будто читая его мысли, фыркает себе под нос. — Всё ещё немного не верится, что повезу показывать свой альбом миру вместе с вашим, представляешь? — Привыкнешь, — Алекс сжимает его плечо и про себя думает, что для начала нужно будет привыкнуть и самому, что в совместном туре выходить на сцену они будут по отдельности, и в целом – ко всему, что так стремительно изменилось. А изменилось столько всего, что порой совершенно сбивает с толку, и только сильнее от этого хочется цепляться за что-то незыблемое, чтобы остаться на плаву, а незыблемого, пожалуй, не так и много – и Майлз этот короткий список, конечно, возглавляет, и оттого любые перемены, касающиеся его, не выходит не воспринимать болезненно. Алекс качает головой собственным мыслям, берёт Майлза под руку и на миг прижимается щекой к плечу, только задумчиво хмыкая в ответ на удивлённый взгляд. Ему определённо этого не хватало на протяжении года – просто посуществовать, побыть вместе, забыв ненадолго про остальной мир, и сейчас хочется наверстать упущенное от всей души. Городской центр украшен, конечно, довольно незатейливо и в точности так, как и все годы до этого, но Майлз с улыбкой и, кажется, неподдельным интересом разглядывает бесконечные ряды снежинок, оленей и омелы. — Ты будто несколько лет прожил в джунглях, где не то что рождественских украшений, а даже этого сезона нет, — поддразнивает Алекс, и тот толкает его локтем в бок, но будто бы действительно задумывается. — Я… Я, наверное, немного замотался и с трудом осознаю, что уже Рождество, — наконец пожимает плечами. — Осознавай быстрее, у тебя всего несколько часов осталось, — усмехается Алекс. — Я обижусь, если ты забудешь меня поздравить. — Сильно обидишься? — Так, что уеду в Австралию без тебя. — Правда? — Майлз приобнимает его за талию, подталкивая в направлении призывно мигающего гирляндой кафе, и Алекс обречённо вздыхает. — ...Нет. Кто ж нас будет разогревать? — А я точно справлюсь разогревать всех четверых — опыт, знаешь ли, есть только с тобой, — и теперь уже Алекс от души тычет его под рёбра, придерживая за локоть, чтобы не увернулся, и на краю сознания отмечает, что за двусмысленностью в тоне послышалась, кажется, настоящая неуверенность, и надо будет найти подходящий момент её развеять. В кафе неплохой выбор пирожных в праздничном меню, и, пока рты временно заняты, разговор становится более ленивым, перетекает на не слишком отягощённое смыслом обсуждение событий года — прошедших и предстоящих. Конечно, видно невооружённым глазом, как много для Майлза значит его успех, но Алекс, ловя его светящийся взгляд, в очередной раз невольно поражается, на каком он сейчас подъёме — по пальцам одной руки можно пересчитать разы, когда он видел его таким взбудораженным и счастливым. И последний раз, невольно вклинивается подсознание, был, кажется, когда они отыграли свой первый совместный концерт — в камерной, полузакрытой обстановке, не располагающей вроде бы к шквалу эмоций, но Алекс помнит как сейчас — обоих трясло, когда сошли со сцены, и за руки друг друга хватались, будто за спасительные соломинки, не зная, куда деть себя от переполняющих эмоций и ещё больше — от осознания, что так на сцене раньше не было никогда и ни с кем. И сейчас, три с лишним года спустя, повидав и прочувствовав намного больше, Алекс может с абсолютной уверенностью сказать — и не будет. Для него самого, по крайней мере. И невольно внутри начинает что-то неприятно сжиматься в ответ на каждую пылкую реплику, что Майлз говорит о своём альбоме, а перестать говорить о нём он, похоже, не может, и Алексу прекрасно понятно, почему, и от этого добавляется ещё и чувство вины — что же, он, выходит, настолько собственник, что не может искренне за него порадоваться? А выводящие из равновесия фразы продолжают литься. — Когда я на первом концерте вышел на сцену, меня всё тянуло оглядеться и найти взглядом тебя — ребята охреневали, наверное, что я всё время головой кручу… — Помнишь в Rearrange этот кусочек, который мне как-то всё до конца не нравился? Я, кажется, наконец вживую нащупал, как он должен звучать, а уже всё, не перезапишешь. — Мы вот с тобой постоянно урывками за сценой что-то писали и прикидывали, но я думал почему-то, что одному так не выйдет — но вышло! В сентябре сел после одного из концертов и полночи писал новую песню. Потом, правда, чуть не проспал рейс… — Ма, — на него поднимается удивлённый взгляд, и Алекс, не сдержавшись, вздрагивает, будто вырвал из потока сознания не его, а самого себя, но становится вдруг на миг совсем невыносимо. И, ненавидя себя, хрипло просит: — Мы можем ненадолго поговорить о чём-нибудь другом? Пожалуйста. Майлз озадаченно хмурится, явно ничего не понимая, — хотел бы Алекс сам что-нибудь понимать — вглядывается с тревогой в его лицо и тянется через стол, чтобы коснуться руки. — Ал, что случилось? Случилось, что я так себе в роли слушателя и моральной поддержки. — Ничего особенного, просто я… подустал немного от музыки за этот год, вот и всё, — взгляд Майлза становится ещё более шокированным, и Алекс, поморщившись, спешит пояснить: — Не в том смысле, что устал и хочу всё бросить. Но занятое выдалось время, сам знаешь, и… — вздохнув и поколебавшись, всё же договаривает: — Меня расстраивает, что нам так мало времени удалось провести вместе из-за… Из-за всего. — Из-за моего альбома, ты хочешь сказать, — Майлз откидывается на спинку стула, приоткрывая рот, и Алекс мысленно ругает себя на все лады за то, что вообще заговорил. — Нет же. Я очень рад за тебя, Ма, правда, но… — Но ты привык, что моё время полностью и безраздельно принадлежит тебе, — тот неверяще фыркает и качает головой. — Так и думал — нет, серьёзно, я не удивлён. — Я… — Алекс протягивает к нему руку, но Майлз убирает свои со стола. — Ал, я отдаю себе отчёт, что мы всё это время были, ну, не очень-то равны. В карьерном плане, — Майлз смотрит на него уже без тени улыбки, со смесью досады и горечи, и Алексу хочется удариться головой прямо об этот хлипкий пластмассовый стол. — Что это у тебя всегда были срочные дела и туры по другому концу планеты, а ко мне можно было вернуться в родную Англию, нагрянуть без предупреждения, вот это всё. И я не просил бы, наверное, тебя в одночасье перестроиться и привыкнуть, что у меня появились свои планы, если бы не... — он запинается и потирает ладонями лицо, прежде чем продолжить: — Если бы ты не был со мной каждый чёртов шаг этого пути! Ты чаще, чем кто угодно другой, говорил мне продолжать и верить в успех, но теперь, когда я наконец начинаю его добиваться, ты… — Я не хотел сказать, что… — ...Беспокоишься только о том, что не можешь больше полностью и безраздельно занимать мою жизнь, — заканчивает Майлз полушёпотом, будто на последних словах ему перестаёт хватать дыхания, и смотрит упорно мимо Алекса. Алекс открывает рот, чтобы здесь и сейчас же, наплевав на возможную сцену при свидетелях, начать извиняться, но не успевает — Майлз поднимается, подхватывая куртку со спинки стула, и всего на секунду ловит его взгляд — и смотрит так, что лучше бы не ловил. — Это больно, Ал, — бесцветно добавляет он и с неестественно прямой спиной направляется к выходу. Алекс, почувствовав себя внезапно обессиленным, следом не кидается: закрывает на несколько секунд лицо руками, приходя в себя, потом быстро расплачивается, не доев, и тоже выходит, потому что смех за соседними столиками и громко доносящиеся из динамиков рождественские песни начинают казаться ужасно осточертевшими. Майлза в поле зрения уже нет, и, досадливо сощурившись на солнце, решившее выйти из-за лёгкой дымки облаков и начать пригревать в полную силу, он бредёт домой на автопилоте, едва глядя по сторонам. Ничего не сказать — хорошо состоялась долгожданная встреча. И Майлз, как бы ни тяжело было это признавать, обиделся заслуженно — кажется, на этот раз в эгоизме Алекс превзошёл самого себя. Они, конечно, отойдут через пару часов, и Майлз, конечно, примет его извинения, но что это в корне изменит? Алекс негромко смеётся себе под нос, с ужасом понимая, что он прав: действительно ведь наивно верилось, что так будет всегда — что Майлз неизменно сможет быть рядом по первому требованию, что его имя будет громко звучать только в тандеме с собственным, что почему-то желания и стремления Алекса всегда будут невзначай оказываться главнее. Алекс только качает головой, удивляясь самому себе: ведь когда он помогал Майлзу с записью, таких мыслей не было и в помине — он был более чем счастлив оставаться на вторых ролях и отдать центр внимания ему. Не мог же он, сам того не осознавая, столько времени лицемерить не только перед Майлзом — перед самим собой? Непрошеным воспоминанием всплывает собственное затаённое дыхание и желание по-детски прижаться носом к стеклу студии, пока Майлз по другую его сторону, вдохновенно прикрыв глаза, записывает вокал… Алекс вдруг резко вздёргивает голову, напугав этим, кажется, идущую навстречу парочку подростков — его провожают изумлёнными взглядами, но он едва замечает, пытаясь ухватиться за проблеск мысли: на озарение не тянет, но начинать с чего-то надо. Да, его устраивало уступить первенство — или даже совсем не лезть, оставив Майлзу что-то личное, своё, и легко было не ревновать его к музыке до тех пор, пока… Пока он имел возможность быть хоть безмолвным наблюдателем — но рядом. Непросто пока чётко сформулировать эту идею даже себе самому, но Алекс сосредотачивается — потому что, если он хочет по-настоящему извиниться, то придётся постараться объяснить это и Майлзу. А ещё — исправить то, что сам натворил, и втолковать как-то, что действительно гордится, а не разбрасывается красивыми словами. На свою улицу он поворачивает всё ещё далеко не в лучшем состоянии духа, но от подавленности мысленно отмахивается — хватит с него на сегодня жалеть себя.

* * *

Майлз позволяет себе несколько минут просто идти, не разбирая дороги и не задумываясь о направлении, — в Шеффилде всё равно был столько раз, что не заблудится при всём желании. Пересекая площадь, украшенную так старательно, что рябит в глазах, едва подавляет желание в какой-то момент оглянуться проверить, не пытается ли Алекс догнать, но сзади никто не окликает, и Майлз, сжав челюсть, подавляет этот порыв. Отойдя на приличное расстояние, тяжело выдыхает, с удивлением поняв, что запыхался, и сбавляет шаг. Через дорогу виднеется смутно знакомая ограда, и Майлз приглядывается — да, точно, тот самый сквер, где они с Алексом как-то летом ели мороженое и почему-то пытались облить друг друга водой из фонтана. Фонтан, кажется, за голыми ветками деревьев тоже просвечивает — естественно, неработающий — и Майлз, хмыкнув себе под нос, поворачивается в его направлении. Гуляющих, несмотря на предпраздничный день, здесь немного — должно быть, собрались в более популярных местах, и без проблем удаётся найти скамейку, удачно освещённую солнцем: Майлз опускается на неё, откидываясь на спинку, и устало прикрывает глаза, и на какую-то долю секунды удивляется, что не слышит от Алекса подколки про суровый британский пляж. Приоткрывает один глаз, будто чтобы окончательно убедиться, что его сейчас нет рядом, и вяло бормочет под нос ругательство. Уже сейчас, пожалуй, кажется, что он отреагировал слишком резко и вложил в слова Алекса смысл, которого в них не было, но затаённая часть сознания, не затыкаясь и будто упиваясь этим, продолжает повторять «а я так и знал». Столько лет, казалось бы, удавалось успешно скрывать от Алекса и от самого себя мысли о неравенстве, дисбалансе — а теперь, когда разрыв получил шанс сократиться, всё вдруг выплыло накопленным где-то глубоко грузом. И возвращаются давно похороненные сомнения — что, если Алекс хочет быть с ним, только пока для него это удобно. И Майлз немедленно чувствует себя виноватым даже за тень мысли об этом, потому что без Алекса этот альбом так и не состоялся бы вовсе — не только не стал бы цельным без его помощи с записью и аранжировками, а вообще — не сдвинулся бы с мёртвой точки мечты, на которую никогда не будет достаточно смелости. Но уж не жалеет ли теперь Алекс, что дольше и упорнее всех толкал его к этой мечте? До смешного, конечно — давно преследует подспудный и, наверное, напрасный страх, что разница в популярности однажды встанет между ними, а на деле проблемой почему-то становится шаг к исчезновению этой самой разницы. Майлз прокручивает их разговор в голове заново, а потом ещё раз — не из мазохизма, нет: не покидает чувство, что, вспылив, он что-то упустил. Мы можем ненадолго поговорить о чём-нибудь другом? Пожалуйста. Не открывая глаз, хмурится, припоминая детали: усталый взгляд, охрипший голос — как-то слишком драматично для собственнической ревности, даже в исполнении Алекса. И остальную мешанину эмоций теперь начинает затмевать ещё и беспокойство, не скрывается ли за устал что-то серьёзное, что Алекс пока отрицает даже перед самим собой, и не нужна ли ему помощь вместо несвоевременной вспышки раздражения. Эта мысль заставляет, пусть и не без сожаления, подняться на ноги и направиться обратно к дому Алекса: похоже, им пора о многом поговорить, и Майлз начинает собираться с мыслями, чтобы ненароком не разозлиться снова и сказать именно то, что на самом деле хочет. Перебирает в голове миллион банальных и не слишком фраз, пока от путаных формулировок не остаётся только ясная суть, от которой даже самому становится немного легче: он всегда будет поддерживать Алекса, сколько хватит сил, и с музыкой это даже вообще не связано, и если Алекс по какой-то причине до сих пор в этом сомневается — что ж, нужно будет почаще напоминать. Но ещё — со смесью удивления, стыда и гордости приходит осознание, что в ответ он имеет право на уважение к личным границам. Майлз в глубине души знает — или верит, — что Алексу просто нужно время, и всё же, когда оглядывается на всё, чего удалось достичь за этот год, и на то, что ещё только предстоит, остаётся с твёрдой уверенностью, что пожертвовать этим — не сможет ни за что. Даже ради Ала. Но если Ал поймёт его — а он должен понять, — то и не придётся. В дверь его дома полчаса спустя он стучит, впрочем, настроенный совсем не на конфронтацию — подсознание, будто на уме у него сейчас недостаточно всего, как нельзя вовремя напоминает, что, помимо всего прочего, по Алексу он скучал. — Незаперто! — отзывается тот изнутри, и по приглушённому голосу интонацию не разберёшь: остаётся только последний раз собраться с мыслями и войти. Алекса находит в гостиной — тот всего на миг вскидывает голову, обеспокоенно ловя его взгляд, прежде чем, едва заметно приподняв уголки губ, подхватить прислонённую к дивану гитару, и Майлз, моментально растеряв весь серьёзный настрой, хочет то ли расхохотаться, то ли издевательски уточнить у Алекса, в самом ли деле тот собрался петь ему серенады. Но не успевает, а с первым аккордом и строчкой и вовсе ненадолго теряет дар речи. — If you’d just get it together and read my mind, then sleeping would be easy… Майлз, кажется, слишком уж откровенно застывает в изумлении, и у Алекса хватает нахальства, бросив взгляд из-под полуопущенных ресниц, улыбнуться его замешательству, но продолжает петь он серьёзно и прочувствованно — не так, как, дурачась, напевал как-то те же самые строчки в студии и даже не так, как обычно делает это на сцене, и Майлз вдруг понимает, что он намеренно отбрасывает привычный для себя стиль и исполняет сейчас ближе к тому, как это делает сам Майлз. Но в этой песне, как и многих других, есть и его несомненный личный отпечаток, и это вдруг становится слышно с ошеломляющей ясностью, и даже слова, слетая с губ Алекса чуть подрагивающими нотами, будто немного неуловимо меняют смысл, и Майлз, ловя его взгляд, пока тот выводит «I have watched you change», окончательно в этом убеждается и, чтобы не нарушать эту атмосферу неосторожным звуком, только отрывисто кивает — я понимаю и ненадолго, кажется, даже задерживает дыхание, когда Алекс склоняет голову в ответ, ни на секунду не сбиваясь. — I need something to sort me out, I need someone to come and shake me… Встряхнуть его не хочется — хочется, напротив, удержать покрепче за плечи и переждать, пока дрожь не отпустит обоих, но что-то в голосе Алекса и в том, как его пальцы судорожно сжимают гриф гитары, заставляет даже с места не сдвинуться, пока в воздухе не растворяется мелодичным отзвуком последняя нота. Алекс опускает гитару обратно и несмело поднимает на него взгляд. — Ма, я… Майлз в два шага пересекает расстояние между ними, обхватывает ладонями лицо и долго целует, гладя по волосам, щекам, шее — всюду, где дотягивается, и Алекс, прерывисто выдохнув, прижимает его к себе и на поцелуй, становящийся всё более медленным и нежным, отвечает. — Прости, — шепчет он где-то между короткими вздохами, и Майлз кладёт ладонь на его напряжённое плечо и осторожными движениями разминает — Алекс тихо стонет и покорно расслабляет его. — И ты меня, — Майлз перемещается губами к его шее, и Алекс, охнув, несильно тянет его за волосы на затылке. — Давай в следующий раз не будем ради этого ссориться? Алекс отвечает что-то невнятное, но, кажется, одобрительное, и с впечатляющей настойчивостью тянет его в сторону своей комнаты. Где-то, наверное, через полчаса, когда худо ли бедно возвращается способность связно мыслить — не в последнюю очередь потому, что Алекс уходит в ванную, — Майлз, лёжа поперёк его кровати с упорно не желающей сходить с губ улыбкой, возвращается к мысли о том, что они должны были поговорить, но в такое смятение она уже не приводит — Алекс, не выходит не отдать должное, очень ясно, пусть и немного излишне театрально, выразил в целом, что чувствует. Для слов, в общем-то, остаются только детали — как у них получается и всегда, и всё-таки Майлз делает мысленную заметку, что пренебрегать разговорами об этих деталях не стоит. Алекс возвращается, слегка прихрамывая, и Майлз немедленно вздёргивает голову. — Ты чего? Это я так где-то перестарался? Алекс мотает головой, отмахиваясь, но под его беспокойным взглядом всё же сдаётся — картинно вздыхает, опираясь рукой о стену, и, кажется, слегка краснеет. — У меня, эм… бедро свело немного. Они встречаются взглядами и одновременно фыркают — Майлз, не без облегчения откинув голову обратно, хохочет и не может остановиться даже под притворно-негодующим взглядом. — Это ты беспокоишься, называется, — бубнит Алекс себе под нос, но глаза смеются, и Майлз протягивает к нему руку. — Иди уже сюда, страдалец. Алекс с плохо скрываемым довольным видом падает рядом, и Майлз не без труда приподнимается на локтях. — Левое? — Угу. Да, здесь. М-м. Нет, не надо выше, а то закончится тем, что пойдём на ещё один раунд. Майлзу, в принципе, такая перспектива не претит, но с другой стороны, оставить силы на ночь тоже не помешает, и он, усмехнувшись, плавными движениями просто разминает мышцы, не провоцируя. Что совершенно не останавливает Алекса от довольных и немного двусмысленно звучащих вздохов. — Да, ты прав, — вдруг бормочет он себе под нос, и Майлз заинтересованно хмыкает. — В чём именно? — Надо будет как-нибудь повторить, не ругаясь перед этим, — Майлз давится смешком, но быстро серьёзнеет. — Ал… — Прости, — снова говорит тот, поднимая взгляд. — Прощаю, — заверяет Майлз, но Алекс прикладывает палец к его губам. — Не только за то, что я сказал. Я действительно… принимал иногда как должное, что ты ради меня откладываешь планы и отрываешься от своей жизни, и, наверное… Мало говорил о том, как сильно ценю это. — Не вини себя так сильно, — Майлз сжимает его ладонь, и Алекс садится так, чтобы их глаза были на одном уровне, не отводя серьёзного, чуть взволнованного взгляда. — Я тоже ценю, как много ты делаешь для меня, и… Сейчас моя жизнь поменялась, и я понимаю, что тебе нужно время привыкнуть — чёрт, мне самому нужно время привыкнуть, — он чуть смущённо усмехается. — Знаешь, пока я шёл обратно, всё думал, что скажу тебе… — И что решил? — Алекс, сознательно или нет, сильнее вцепляется в его руку, и Майлз гладит большим пальцем тыльную сторону ладони, и слова, к счастью, сейчас удается подбирать без особого труда. — Это был очень счастливый для меня год. Я сделал то, о чём всегда мечтал, — и не смог бы добиться этого без тебя, — Алекс, приподняв уголок рта, отводит довольный взгляд. — Я не могу и никогда не смогу выбирать между тобой и этим проектом… И надеюсь, что ты никогда не заставишь меня. А в остальном — я всегда буду рядом с тобой, сколько смогу. С тщательно скрываемым волнением следит за реакцией Алекса — и немного даже теряется, когда тот, подняв взгляд к потолку, начинает часто моргать. — Чтоб тебя, Ма, — дёрганым движением вытирает щёку, и Майлз, взяв и вторую его руку в свою, склоняется поцеловать, но Алекс подаётся назад, качнув головой. — Нет уж, дай тогда тоже сказать, — он переплетает их пальцы и прерывается на глубокий вдох-выдох, прежде чем начать. — Я обязательно привыкну — может, не так быстро, как мы хотели бы, но привыкну, потому что… Потому что я ни за что не хочу отнимать у тебя твой проект и буду только рад, если и дальше смогу принимать в нём участие. Потому что вижу, как далеко ты зашёл и ещё можешь зайти, и… Ма, я горжусь, — он улыбается и смахнуть слёзы уже не может и, кажется, не собирается и пытаться. — И, пожалуй, если упростить… Мне важно, чтобы ты был счастлив и чтобы мы могли проводить время вместе. И сейчас я спокоен и за то, и за другое. Выдыхает, опустив голову, словно потратил все силы на свой монолог, косится на Майлза из-под ресниц и протягивает руку, ведя кончиками пальцев по мокрой дорожке на его щеке. — Ну вот, другое дело, теперь оба расклеились. Майлз молча притягивает его к себе, и Алекс кладёт ладонь ему на затылок, склоняя голову к своему плечу, и рассеянно-нежно перебирает пряди волос — себя выдаёт только неровным вздрагиванием плеч, и Майлз крепче обнимает его за талию, гладя по спине. — Будет у нас с тобой время, — Майлз приподнимает голову, чтобы поцеловать в щёку. — Хоть сейчас, когда уедем в тур. В Австралии мы, кажется, вместе ещё не были? — Неа. — Тогда надо будет постараться, чтобы запомнилось надолго. — Звучит так, будто мне стоит опасаться, что моя группа начнёт меня к тебе ревновать. — Да что там, они привычные, — беззаботно парирует Майлз, и они одновременно фыркают. Алекс вдруг решительно выпрямляется — снова, правда, сжав его руку, — и с улыбкой вскидывает голову. — Так, до Австралии ещё надо дожить, а сегодня праздник, а мы и так слишком отвлеклись. Какой из своих ужасных рождественских свитеров ты привёз с собой? — Сейчас обижусь и не дам поносить. — Я сварю глинтвейн и заглажу вину. — Умеешь уговаривать. С тем снеговиком я привёз. — Специально мой нелюбимый выбрал? — Алекс склоняется к его губам и вместо поцелуя чуть прихватывает зубами нижнюю. — Угу, — Майлз не остаётся в долгу — рывком тянет на себя и коротко, но жадно целует. Алекс, смеясь, вдруг подхватывает его поперёк талии и заваливает спиной обратно на кровать, и Майлз, неубедительно сопротивляясь и цепляясь за его плечи, думает с секундной грустью, что изменения, конечно, в их жизнях случаться не перестанут, и, быть может, ночей наедине друг с другом впереди будет становиться меньше. Но тут же, когда Алекс теряет равновесие и неуклюже падает рядом, улыбается: отчего-то совсем не тянет сомневаться, что они справятся. А ещё — тем ценнее, что никто и ничто не отберёт сегодняшнюю.