caramel.

— Я, блять, ненавижу его, и ты это знаешь, — огрызнулся в трубку Бакуго. — Ты специально зазываешь меня на этот шабаш, чтоб я разнёс все к чертям? Сквозь динамик телефона прозвучал чуть искаженный, но от этого не менее тяжелый вздох. — Кацуки, прошу тебя, — настойчиво повторил Киришима. — Мы собираемся не для выяснения отношений, а для того, чтоб вспомнить старые времена, повеселиться, и для этого нам нужен ты. Умоляю, ты можешь хоть на один вечер… — Слушай, Эйджиро, ты можешь хотя бы один раз заткнуться и пойти нахуй? — Я делал так все предыдущие разы. Но в этот твоя очередь. В голове с бешеной скоростью сочинялись новые матерные словосочетания, которые с секунды на секунду угрожали вырваться наружу и обрушиться на и так разъебанного жизнью красноволосого. Бакуго совершенно не хотелось идти на эту бессмысленную встречу бывших одноклассников, но его уже третий день подряд просили появиться. Сначала позвонила Урарака средь бела дня, прерывая очередную репетицию — участливо спросив, как идут дела и как продвигается рок-группа (как будто это ее интересовало, ага), она вскользь упомянула, что сборище учившихся когда-то по прекрасному стечению обстоятельств в одном классе учеников состоится… Не став ее дослушивать, барабанщик отбросил телефон куда подальше и кивком дал знать, что репетиция продолжается. Вторым начал доставать его Каминари. От этого курьера (такой глупец больше ни на какую работу не годен, подумал блондин) в обмундировании под цвет волос трудно было отвязаться, но спустя несколько часов гневных переписок и сброшенных звонков Бакуго таки додумался бросить его в черный список во всех возможных местах. Иида же тактично тревожил его длинными текстовыми тирадами, присланными по почте. От одного прочтения таких наставительных посланий можно было сиюминутно превратиться в нервного банковского клерка, которым и стал очкарик. Поэтому Кацуки даже не удосужился прочесть хотя бы одно до конца. Следом пришла весточка от внезапно появившегося в списке диалогов Шото. Сообщение красноречиво гласило: "приходи." Представьте себе, как это ледяным голосом произносит сын Энджи Тодороки, одного из влиятельнейших людей страны, и по коже не то что мурашки, там табун лошадей пронесется. Бакуго хмыкнул. Ответ не заставил себя ждать: "пошел нахуй" По правде говоря, он так и не повзрослел. Ситуация сдвинулась с мертвой точки лишь тогда, когда в дело ввязался Киришима. Одному богу известно, каким чудесным образом ему удалось поладить (это слово слишком громкое для такого рода взаимоотношений) с пороховой бочкой во плоти, но факт остаётся фактом — блондин постепенно перестал брыкаться, и даже дал себя добавить в беседу бывшего класса. Он не горел желанием с кем-то там болтать — выступление его группы на фестивале должно было состояться уже через месяц с лишним, и он пропадал на репетициях как мог. Бакуго изо всех сил орал на бедного гитариста и басиста, вокалист же, увидев такое творческое рвение барабанщика, умыл руки и наотрез отказался петь. Оставаясь в студии до поздней ночи, он нещадно выматывал своих братьев по музыке, и постоянно повторял, что нужно выкладываться на полную. Казалось, что на одном его энтузиазме группа и держится. Однажды после очередной изнурительной проработки репертуара, он от скуки зашёл в соц. сети. Напротив значка созданной Миной беседы светилось "3.5К", и Кацуки поблагодарил себя прошлого за то, что тот додумался выключить уведомления. Палец завис над экраном телефона, в который он вдруг тупо уставился. Потянувшись на кровати и отпив ещё глоток энергетика, купленного по пути домой, Бакуго всё-таки решил прочесть чат. Сначала сообщения были из разряда каких-то странных шуток, понятных только отправителям — Денки и Киришиме, чуть ниже была фотка Урараки и увесистого серого кота, далее Серо показывал фокусы с исчезновением пальца на видео, Тодорокино тихо недоумевающее троеточие повторялось из раза в раз, Минетта бросал хентайные вырезки, а Момо отчаянно пыталась выговориться о своих проблемах. Аояма произносил какой-то монолог про себя любимого, постоянно перебиваемый приколами остальных, Токояма просил всех заткнуться, а Мидория… Стоп. Кацуки шумно выдохнул сквозь зубы. Мидория вошёл в чат.

***

Киришима успел пережить потерю ощутимой доли нервных окончаний, прежде чем Бакуго, яростно выдохнув, прокричал в трубку: "Ну и хуй с тобой! Заебал! Иду уже!". Одному богу было известно, почему в какой-то момент этот взрывник-смертник вдруг сдался и опустил руки. Это было странно, но ребятам по ту сторону телефонного разговора в принципе было плевать на причину согласия. Главное, что вечный заводила снова в строю. После разговора Кацуки намеревался снести свой дом, и, если бы у него были что-то вроде сверхспособностей, то он бы точно это сделал без промедления. Этот зеленочный придурок будет там. Этот… Этот… Господи, да он его на дух не переносил. Этот постоянный восторг на лице Изуку, слепая преданность и лучезарное желание помочь — все это не поддавалось обычному объяснению, поэтому и бесило. Этот взгляд, от которого все внутри будто закипало, заставлял Бакуго орать, как забытого на огне уже час чайника. Необъяснимо, поэтому ненавистно. Или же всё-таки объяснимо? На пол полетела попавшаяся под руку ваза.

***

Подъехав к внушающему своими размерами дому (дворцу? особняку?) Яойрозу, он стал очень сильно жалеть, что вообще объявился на эту ебланскую вечеринку. Совсем, видно, умом тронулся. Будто делать было нечего, кроме как шастать по ненужным сомнительным мероприятиям, в то время, как на носу гребанное выступление. Барабанщик ударил по кожаной обивке руля и громко выругался. Мелькнула довольно заманчивая мысль бросить все и повернуть назад, как вдруг он заметил бегущего к машине и машущего изо всех сил руками желтоволосого прихвостня. — Привет, Бакуго! Вылезай из своего корыта! Давно не виделись! Он продолжал выкрикивать разные приветствия и односторонне обнимать насупившегося блондина, пока жертва крепких объятий не рявкнула что-то нечленораздельное. Денки широко улыбнулся, как всегда, и потянул Кацуки за собой, прямиком в обитель зла, откуда доносилась заставляющая вздрагивать асфальт музыка. Должно быть, все соседи в округе были либо глухие, либо немые, потому что Бакуго не видел поблизости ни одной полицейской машины. И вот, он уже внутри пелены приторного полупрозрачного дыма; вокруг толпятся разные люди, половину из них он не узнает, другую половину с трудом припоминает; глазами Кацуки ищет придурков, своих придурков, которые затащили его в этот бессмысленный водоворот выпивки, громких разговоров и звенящего смеха. Из этого списка только спиртное не вызывало негативных эмоций. На пути к откуда-то взявшейся у этой богачки дома барной стойке он заметил Шинсо — мрачного вечно невыспавшегося паренька, Мирио, что ослепительно хохотал, и Кендо — "та, рыженькая, ничего такая". За бармена Тамаки сегодня, а возможно, он и работает им на постоянной основе. Видимо, ему было комфортно среди молчаливых бутылок. Он всегда казался Бакуго забитым чудиком, так что он небрежно попросил чего покрепче, усевшись за стойку, и, промочив горло, облокотился и стал глазами выискивать кого-нибудь знакомого в этой толпе. Так. Вон в том углу стоит Урарака, что-то увлеченно рассказывая Ацуи, которая то ли действительно слушает, то ли просто спит с открытыми глазами. Чуть поодаль сидит Аояма, в одиночестве утонченно распивающий шампанское. На лестнице Денки глупо и безуспешно подкатывал к Джиро, у которой на лице было написано: "Господи, научите этого идиота разговаривать". Скука. И чего он ожидал тут увидеть? Блондин лениво перебирал в пальцах трубочку от второго коктейля, который неожиданно для себя уже успел попросить. В голове начинал распускаться белесый, обволакивающий сознание туман. Пить он, на удивление, не умел. — О, Бакуго! Этот возглас заставил на какое-то время вернуться в реальность. Перед ним стоял ухмыляющийся парень с красными волосами и такими же красными глазами, по которым едва ли можно было что-либо прочесть. Заняв место у стойки около держащего рот на замке Кацуки, он вопросительно вскинул брови. — Неужели пришел? Бакуго исподлобья бросил на него воспламеняющий взгляд. — Сам меня сюда зазывал, — сквозь зубы процедил он и развернулся к напитку. В мозгу в сотый раз звучал вопрос: "Зачем?". — Что, доволен? Собеседник лихо засмеялся — так смеялся один лишь Эйджиро. От знакомого звука плечи расслабились и опустились; Бакуго взял в рот соломинку из бокала и снова стал буравить взглядом Киришиму, которого это почему-то ничуть не волновало. Он проигнорировал грубость и полуприкрытыми глазами уставился на друга. — Надеюсь, тебе весело. — Ага, просто пиздец. Лучший день в моей жизни. С минуту Кацуки с напускным безразличием втягивал в себя очередную дозу алкоголя, пока сидящий напротив не знал, что возразить. Вокруг толпились люди, музыка разных сортов звучала вперемешку; все это будто обухом лупило по голове. Хотелось домой, к родной барабанной установке, чтоб играть до потери пульса, выбивать чистые удары до синяков на пальцах от палочек, хуячить до тех пор, пока все в округе не вызовут спецотряд ОМОНа. Неловкая пауза затянулась, и первым относительную тишину нарушил допивший свой коктейль Бакуго: — Пялиться на меня пришел? Че надо? — Просто поздороваться решил. — Ну, молодец, задачу выполнил. — Ты совсем не изменился. — Я твоего мнения не спрашивал. Снова пауза. Кацуки полностью погрузился в свои мысли, думая над тем, что сподвигло его прийти в этот недопубличный дом, если ему было конкретно наплевать на своих одноклассников. Он далеко не считал их близкими людьми. Напротив, только выпустившись из ненавистной школы с ее раздражающими устоями и узколобыми учителями, Бакуго старался как можно скорее забыть все, что происходило в ее стенах. И это практически ему удалось. Практически. В голове вспыхнул зелёный цвет. На этот раз в разговоре поставил точку Киришима, встав с барного стула с таким тяжёлым вздохом, который, казалось, мог бы и пол проломить. — Ладно, было приятно повидаться, — приятельски махнул рукой красноволосый. — Угу, — только и ответил барабанщик, не вылезая из омута раздумий. Скука. Почему он здесь? Эйджиро уже готов был затеряться в толпе, как: — Эй, ты! Где этот чертов Деку? Бакуго чуть не ударил себя головой об стойку. Возникло желание взорвать весь этот набитый особняк к чертям — чтоб все вокруг горело и руки оторванные летели. А ещё хотелось откусить себе развязанный спиртом язык. Это уже было более реально и несомненно выполнимо. Он не сразу поднял голову, потому что знал, что его встретит то ли насмешливый, то ли недоумеващий взгляд красных глаз. Но почему-то Киришима не был особо удивлен, или, опять же, хрен поймёшь, что на самом деле творится у него в башке. Вот с Кацуки почти всегда все ясно — его эмоции бегут впереди него, и совершенно нетрудно будет прочесть его раскрытую книгу под названием "Я ебал, меня сосали". Впрочем, ответ не заставил себя долго ждать: — Он где-то здесь. Я его точно видел, но по-моему, с ним что-то стряслось. Так что… Бакуго круто повернулся к Тамаки и заказал ещё одну порцию "той хуйни, которую ты мне намешал". Эйджиро его больше не интересовал. Мидория всё-таки явился. Кто пригласил этого чмошника? Что он тут вообще забыл? Ещё и успел вляпаться куда-то. Весьма похоже на этого вечно лезущего куда не надо придурка (вспомнилось, как Изуку разнимал драки старшеклассников, которые потом сами вместе же его и били). Блондин хмыкнул, поднося бокал к губам. Деку, наверное, тоже не изменился. В ушах гул, в голове каша; дерганно протерев рукой лицо, Бакуго решил, что с него хватит, и направился в уборную — умыться, взглянуть в зеркале на то, во что он превратился после нескольких порций алкоголя и унести ноги, пока при памяти. Путь предстоял несложный, но несколько тернистый. На пути попались все оставшиеся знакомые лица: Иида вел себя совершенно не как подобает, раздевшись до одной лишь несчастной рубашки и трусов (видимо, кто-то не умеет играть в игры на раздевание), Токояма умолял дать ему микрофон и караоке, чтоб он спел все хиты 80-х, а Мина в не особо трезвом состоянии танцевала на столе под всеобщие восторженные крики. Так или иначе, добравшись до ванной комнаты внушительных размеров (естественно, у этой Момо в доме раздельные ванная и туалет) и закрыв за собой дверь, он облегчённо выдохнул. Подойдя к одной из раковин, блондин набрал воды в ладони и со странной злобой ударил себя ими по лицу. Вскинув подбородок и вперившись взглядом в свое отражение — непослушные взлохмаченные волосы, поникшие широкие плечи и потухший блеск в кроваво-красных глазах — он предательски вздрогнул. Черт. Черт. Черт. Что происходит? Не дождавшись от себя ответа, он снова влепил себе пощечину.

***

Часы, по каким-то неведомым причинам обретшие свое место на кафельной стене, отстукивали секунды в унисон с ударами капель протекающего крана. Бакуго уже несколько минут стоял и собирался с силами и мыслями, чтоб наконец покинуть это проклятое место. В который раз за этот вечер он корил себя за то, что пришел сюда и впустую потратил драгоценное время? Наверное, за всю херову школу он не задавался этим вопросом столько раз, как в эту бессонную летнюю ночь. Всхлип. Ему не послышалось — кто-то позади действительно издал звук. Или это алкоголь ударил в голову настолько, что начались галлюцинации? "Здесь кто-то есть?" Кацуки вяло оттолкнулся от раковины и направился к другой части комнаты, отделенной небольшой перегородкой. "Здесь определено кто-то есть", — подумал он, услышав болезненный вдох сквозь сжатые зубы. Будто этот кто-то страдал. Или хватался за ускользающую жизнь, терзаемый недостатком кислорода. Второе звучит точно, но слишком прозаично. Любопытство берет верх над привычным мышлением, твердящим: "Тебе есть дело до какого-то нытика?", и Бакуго заглядывает за угол. Мидория. Он сидел на полу, прижавшись спиной в полурасстегнутой рубашке к стене, согнув одну ногу в колене и бессильно склонив голову; зелёные волосы как всегда торчали беспорядочными локонами в разные стороны, веки с пушистыми ресницами были опущены и едва заметно подергивались, а рот хватал воздух рывками. Первой мыслью было как обычно выкрикнуть: "…Ты! …Деку!", обматерить всеми возможными и невозможными словами, и уйти, с размаху хлопнув дверью в знак глубочайшего презрения. Но что-то смутило Кацуки. Что это с ним? Со стороны выглядело так, будто Изуку словил какой-то приступ — это затрудненное дыхание и бледность кожи наводили на такие мысли. Веснушки, ранее еле заметные, теперь темными крапинками выступали на щеках. Грудь вздымалась от каждого вдоха, будто этот придурок бежал олимпийский забег по километровке. Бакуго удивленно уставился на распростертую перед ним картину. Второй мыслью было вызвать врача. Вдруг Мидория поднял свои изумрудные, потускневшие неведомо из-за чего глаза на того, кто так грубо нарушил его личное пространство. Их взгляды пересеклись, и блондин вдруг с дрожью осознал, что в глазах Изуку одна лишь пустота. Ни восторга, ни лучезарности, ни прочей прежней хуйни в них не было. Просто бездна. Парень прижал руку к, вероятно, похолодевшему лбу и едва слышно, выдыхающе произнес: — Привет. Кацуки, видимо, потерял дар речи. — Неожиданно, да? — невесело улыбнулся Мидория, медленно проводя рукой по лицу. Он совершенно не ожидал незваного свидетеля, и уж тем более в лице своего ненавистника. Кинув взгляд на застывшую его физиономию, зеленоволосый тихо выговорил: — Паническая атака. Бывает. Срывающийся шепот Изуку будто пробудил его ото сна. Бакуго, будто зачарованный, неспеша подошёл ближе к сидящему и присел рядом на корточки, однако тот абсолютно никак не отреагировал. Паническая атака? Кацуки нутром чувствовал, что должен что-то предпринять; почему-то стало плевать на многолетние обиды, насмешки и ненависть, сидевшие внутри такое долгое время. Вот ведь причина этих всех чувств, перед ним, сидит на холодном полу с отсутвующим взглядом и совсем не походит на себя прежнего. — Нужно вызвать скорую, — полувопрос-полуутверждение слетело с его уст. — Нет, — уверенно прошептал Мидория. — Все нормально. Кацуки так не считал. — Все нормально, — повторил чуть громче он, переводя взгляд на Бакуго. Знакомое с детства лицо возвращало в реальность, приземляло и еле заметно успокаивало. Он выглядел действительно обеспокоенным. Неужели и вправду скорую вызывать хотел? Чудак. Вспомнилось, как в лет в двенадцать Изуку сломал ногу, свалившись с высокой акации, росшей в их общем дворе; мало того, что он полез туда, сквозь усыпанные колючками ветки за Кацуки, бомбой в человеческом облике, так ещё и этот самый задира в пылу словесной перепалки сам столкнул зеленоволосого мальчишку. Большинство времени пострадавший спал в своей больничной койке — боль в бедре была невыносимой, и ему вкалывали анестетик, который возымел ещё и побочное действие вроде постоянной сонливости. Мидория практически ничего не помнил, ведь он просыпался всего несколько раз и бодрствовал пару часов, после чего опять засыпал глубоким сном. Но он прекрасно запомнил витающий так близко в воздухе тогда запах — в нем смешались аромат акации, придорожной пыли и ещё что-то сладковатое, карамельно-тягучее. Он прекрасно знал, кому принадлежит этот запах. Он прекрасно знал, кто принес ему бумажный пакет с бананами, персиками и апельсинами — откуда этому кому-то было знать, что у Изуку аллергия на цитрусовые? Он прекрасно знал, чьи огрубевшие руки дарили ему робкие касания сквозь дремоту. Он прекрасно знал, за кем захлопывалась дверь, как только он приоткрывал глаза. И что с того? Когда Мидорию выписали с больницы, он не стал докучать маме с вопросами — стоило ли спрашивать, если знаешь ответ? С Бакуго же он никогда об этом не говорил — вряд ли бы тот отреагировал положительно на подобные заявления. Скорее всего, он бы все отрицал, да ещё б и врезал хорошенько для профилактики, без оглядки на сломанную ногу. Он прекрасно все помнил.

***

Дверь протяжно приоткрылась, позволяя оглушающему шуму извне просочиться в эти белые кафельные стены. Бакуго инстинктивно поднялся на ноги, и уже захотел завернуть за перегородку и встретить гостя, как слабая рука Изуку еле дернула его за ткань черных джинс. В уставших зелёных, цвета летней хвои глазах, читалась какая-то просьба, и Кацуки, приметившего это, пробила дрожь. Выглянув из-за угла, он вдруг поймал на себе ледяной взгляд, от которого у любого из присутствующих на этом сборище появлялось необъяснимое чувство незащищённости. Впрочем, у любого, но не у Кацуки, что в школьные времена всегда позволял себе отпускать дурацкие колкости по поводу такой странности, как гетерохромия. Тодороки выглядел отменно, как и всегда. Строгий темный костюм с иголочки противоречил расстегнутым верхним пуговицам рубашки и синему галстуку, угрожавшему развязаться в любую минуту. Бело-красные волосы выглядели растрепанными, но образу Шото это никак не вредило. Бакуго отметил про себя его гардероб и подумал, что этот половинчатый ублюдок с его физиономией и повадками определенно имеет огромный успех среди девушек. Или парней. А может, и то, и другое. В любом случае, плевать. Тодороки мельком оглянулся, будто в поисках чего-то, а потом обратился к блондину: — Никого тут не видел? Глаза цвета густой скошенной травы. — Нет, — отрезал Кацуки. — Кого я, блять, должен был тут увидеть? Показалось, что Шото чуть замешкался на какое-то время, но затем, снова окинув взором уже дальнюю часть ванной, он многозначительно (и что, блять, значил этот взгляд?) посмотрел на Бакуго, хмыкнул и просто захлопнул за собой дверь. — Спасибо, — еле слышно выдохнул Мидория.

***

Удар. Один за другим. Сердца глухо бились о грудные клетки, качая бегущую кровь по артериям. Сколько они так сидели? Бакуго нехарактерно долго оставался в полном спокойствии в непосредственной близости с Мидорией. Плевать. Сейчас его глупая вспыльчивость на пустом месте не имела никаких прав на существование, тем более под давлением алкоголя, мерно распределившимуся по венам. Он просто сидел рядом с Деку и слушал его успокаивающееся дыхание. Почему-то это сейчас было важнее всего. Он просто сидел рядом с Деку и глядел на его опущенные ресницы, постепенно возвращающийся румянец на щеках и на его чёртову кожу, показавшуюся из-под расстегнутой до груди рубашки. Странное чувство. Он просто сидел рядом с Деку и ощущал тепло чужого тела, которое почему-то было настолько до боли знакомым, что сводило скулы. Или сводило с ума. Сквозь стены приглушённо грохотала грустная мелодия, клонило в сон неистово сильно, веки потяжелели раз в десять и обещали закрыться вплоть аж до следующего утра. Кацуки даже не заметил, как Изуку поместил свою голову у него на плече. Плевать. Он опустил взгляд на безвольно лежащие руки Мидории. Наглухо застегнутые длинные рукава (в такую-то пору года?) вдруг породили в голове мысль, которая опять и опять прокручивалась, как заевшая пластинка. Бакуго совсем не хотел верить в эту так некстати пришедшую догадку, но он, сам не понимая что делает и зачем, потянулся растегивать пуговицы на запястье. Не верилось. Не хотелось соглашаться с реальностью, смиренно подчиняться фактам; хотелось закрыть глаза и обернуть время вспять. Хотелось видеть свет, радость, счастье, трепет и обожание, исходящие от этого придурка, но… Шрамы белеющими чертами исполосовывали сантиметры кожи, пока блондин, не веря своим глазам, отодвигал ткань рубашки все дальше к локтю. Какие-то шли вдоль, какие-то, более мелкие — поперек, а какие-то порезы ещё даже не затянулись и краснели на фоне остальных; все это выглядело как сплошная мясорубка. — Ч... Что это такое… — только и смог выговорить Бакуго. Не услышав ни слова в ответ, он внезапно моментально по-настоящему вскипел — впервые за вечер, и впервые из-за не того, прежнего Изуку: — Что это такое, твою мать? Ты слышишь меня, чертов Деку? Зеленоволосый парень лишь бросил на него бесцветный взгляд и попытался выдернуть руку, но Кацуки вцепился в нее, как в спасательный круг. Он не понимал. Он не хотел принимать то, во что превратился Мидория. Они смотрели друг другу в глаза — кроваво-красная буря и изумрудно-зелёная гладь — и молча не шевелились. В груди что-то раздирающе заныло, будто кто-то с размаху ударил по солнечному сплетению. — Что, блять, с тобой произошло?.. Безжизненные зелёные омуты вдруг наполнились нечеловеческой болью и слезами, и Деку вырвал руку из ослабевшей хватки опешившего Бакуго, прокричав: — Тебе какая разница?! Тебе, ебаному эгоисту, какая нахуй разница, почему я стал таким? После возгласов он ослабел ещё сильнее, и уронив мокрое лицо в руки, без единого звука трясущеся зарыдал. Нет, нет, нет. — Зачем… — Голос Изуку срывался. — Почему ты не уходишь... Оставь меня в покое… Пожалуйста. Прошу. В мозгу будто что-то щелкнуло. Странное чувство. — Мидория… Вздрогнув от услышанного имени, он поднял раскрасневшееся лицо и встретил алые глаза так близко, что чуть не задохнулся от неожиданности. — Заткнись. Горячее дыхание опалило кожу, и в следующую секунду он ощутил еле уловимо губы Бакуго — теплые, мягкие, влажные — у себя на губах. В нос ударил запах алкоголя, акации и ещё какой-то... Ах, да, карамель. В голове белый шум, и единственное, о чем Кацуки может сейчас думать, это о том, какой у Мидории податливый рот, как приятно запустить руки в его чуть вьющиеся волосы, какие громкие стуки издает его сердце и как сильно хочется этого дерьма ещё. До потери пульса. Где-то на задворках сознания истошно вопит голос разума, но разве он когда-либо мог сдерживаться? "Что я делаю?" Плевать. "Нет, серьезно, что я сейчас делаю?" Трижды плевать. После губ Бакуго беспорядочно осыпает поцелуями все лицо Изуку (на языке тотчас остаётся привкус соли, точно морской), так быстро, что тот лишь успевает глубоко вдохнуть; дальше — шея, покрывшаяся красными пятнами от смущения; прижав запрокинувшего голову Деку к стенке своим навалившимся телом, он не даёт ему и шанса, кусает, присасывается, и, широко зализывая участки, которые завтра окрасятся в фиолетовый цвет, выбивает из этого идиота глухие полустоны-полувыдохи. Да. Вот так. Руки Мидории словно оживают: они бродят у Бакуго то на спине, то на торсе. На секунду спускаются чуть ниже, но затем возвращаются к макушке и впиваются пальцами там в пряди цвета топлёного молока. Блондин останавливается, бросает то ли сонный, то ли алчный взгляд исподлобья, перехватывает руки, поглаживает и целует их так, будто его губы могут исцелить Деку. Бешеный пульс Мидории можно ощутить, лишь прикоснушись к искалеченным запястьям, а дыхание его сбивчивое, рваное, но совершенно не такое, как несколько вечностей назад в этой самой ванной. Он живой. По-настоящему живой. И глаза его больше не пусты. Теперь в них сосновый лес, подернутый пеленой тумана, тлеющий уголёк забытого костра и льющаяся потоками очищающая боль. Кацуки думает, что сейчас ему абсолютно поебать. "Остановись!.." Изуку думает, что добром это не кончится.