Хотеть касаться

      Майскому было важно к ней прикасаться. Постоянно. Он с детства был тактильным человеком, особенно любил обниматься, но еще до службы понял, что всех трогать ему не нравится. Да и не хочется. Даже если это человек, с которым у него хорошие отношения. Касаться хотелось только некоторых людей. Он сам не всегда понимал, по какому принципу их выбирал. Внутреннее чутье, что ли. К ней прикасаться хотелось всегда. С самого начала.       Маргарите изначально понравилась их разница в росте. Это было странно, потому что раньше она не замечала за собой подобных фетишей. А тут — на тебе. Получила двухметрового напарника, постоянно врубающегося головой во все, что сделано для людей стандартного телосложения. И, не иначе как авансом, ощутила себя на удивление крохотной. И это Власова-то, которая на школьной физкультуре, единственная из девочек, стояла по росту среди парней. Конечно, дело было не только в этом. Каждый раз, когда мужчина к ней прикасался, ей хотелось его обнять. Но каждый раз, когда они обнимались, она таяла от разницы в габаритах.       Сергей всегда чутко реагировал на любые звуки. И особое внимание обращал на человеческие голоса. Ее, низкий глубокий и с неизменной хрипотцой, сводил его с ума. Во всем многообразии значений этой фразы. Иногда он ловил себя на мысли, что ему даже не важно, что она говорит. Пусть даже кричит на него, ругается на жизнь или ехидничает. Лишь бы слышать. И она это знала. Чувствовала, поэтому с ним разговаривала больше обычного.       Власова с самого детства четко считывала человеческие эмоции. Говорят, почти у всех детей так, но у многих проходит. У нее не прошло. При всей своей внешней невозмутимости, женщина была сильным эмпатом. Это было полезно, особенно в их работе, но иногда только мешало. И всегда — жутко выматывало. Спасало одиночество и некоторые люди, на которых можно было «настроиться» как на радиоволны. Любимой волной давно уже стала майская.       Иногда Май сначала делал, а потом пожинал плоды. Недопустимая, казалось бы, история для спецназовца, но случалось. Впрочем, в работе это практически не проявлялось, больше в отношениях с людьми. Он не всегда осознавал сразу, что ляпнул что-то запредельное, был такой грешок. Но, если осознавал, не стремался признать вину. Даже если окружающие не обратили должного внимания. Другое дело, что некоторые его слова приносили боль ей. Он сразу чувствовал это и просил прощения. Но не всегда помогало. Не потому, что она решала специально обидеться — это было не про нее, — просто не могла по-другому.       Тогда все решали его прикосновения. Он гладил ее ладонь, потом плечо, потом — если позволяла ситуация, — спину. Сначала Рита замирала индейским тотемом, борясь сама с собой, а потом оттаивала. Но иногда и это не помогало. Тогда Власова, в зависимости от ситуации, или замыкалась в себе, или огрызалась так, что у Майского закладывало уши. Такое случалось редко, но проходило долго. А иногда им обоим казалось, что не пройдет никогда.

***

— Вот, падлы, всю телегу мне уделали, — прорычал майор, разглядывая машину, которую нахальные птички разукрасили результатами жизнедеятельности. Не иначе как по коварному замыслу разукрасили. — А я не поняла, а че ты ее под дерево-то поставил? — скорее риторически поинтересовалась капитан и начала доставать салфетки. И огребла. Ни за что. — За собой смотри! Внимательнее, — рявкнул мужчина и, ничтоже сумняшеся, выхватил из руки женщины салфетку. Через пару секунд он понял, что нахамил на ровном месте. Стоило только увидеть Ритины глаза. — Прости, Ритуль. Прости, извини, — покаялся Майский. — Виноват. Устал, замерз, есть хочу, скоро на людей начну бросаться. Он вытер ладонь, прикоснулся к руке женщины и даже умудрился пошутить. И Маргарита, вроде бы, усмехнулась. Но Сергей видел — поставила стену между ними. Они общались по делу, что-то обсуждали, но Рита погрузилась в себя. Майский понимал, что в этом не только его вина. Просто наложилось одно на другое, на двадцать девятое, на сто сорок пятое, а он стал последней каплей. Но легче от этого не было. Когда рабочий день закончился, мужчина попытался поговорить с женщиной. Но игнорировать капитан Власова умела мастерски — любой начинал чувствовать себя заплесневелой ветошью в темном углу. Ветошью, которая слишком ничтожна, чтобы на нее обращали внимание. Впервые за долгое время они спали в разных комнатах. Ну, как спали, — пытались. Потом долго не было общих смен, поэтому напарники пересекались минимально и только дома, умудряясь ограничиваться дежурными фразами. Его плющило. Ее — таращило. Но было ощущение, что что-то безвозвратно сломалось. А гордость не позволяла починить.

***

Когда их выходные в очередной раз не совпали, Власова не выдержала: — Сереж, — она редко звала его так. Куда чаще Серега, Май, а то и вовсе по фамилии. Мужчина тут же перестал собираться и подошел к женщине, будто того и ждал: — Да, Ритусь?

И правда — ждал.

Обнял так, что дышать стало труднее обычного. Приласкал правой рукой ладонь женщины, плечо, затем перешел на спину. Потом заправил капитану за ухо прядь волос и не удержался — начал гладить по щеке. Левой держал, не давая отодвинуться. Рита и не пыталась: — Возвращайся скорее. Я тебя очень жду.