Ведро

В местах, подобных этому, наступление нового дня невозможно не услышать — все общежитие гудит. Ночные его стражи еще не успели отключиться где-то на лавочке, выползая за очередной бутылкой водки, набить друг другу рожи или потерпеть очередное сексуальное фиаско с бомжеватого вида дамой и начать со злости крушить дверь соседа, срать под нее или кидать не то мусор, не то непосильным трудом нажитое богатство в окна. Рабочий класс же, наоборот, просыпается и, отстояв в очередной битве за еду, конфорку и лишние 2 минуты в туалете, расходится по разной степени паршивости местам. Возможно, кто-то из них в редкие минуты просветления, затянувшись Явой, задается вопросом: «А почему же эта война за кастрюли и туалеты никак не заканчивается», но времени развить мысль ни у кого из них не остается. Думать много вредно — можно ведь и задуматься, когда начальник сказал «не копать» и выкопать лишнее. Или вообще забыть о том, что надо копать. Так и уходит последний шанс на стабильную работу тем, кто может либо копать и не думать, либо не копать и не думать. «А куда вот сейчас идти?» — в который раз задал себе вечный вопрос Леха Притонов. Ответа на него не существовало для обитателей общежития. Петрович из комнаты справа пенсионер, Колька дурак не зря же получил свое прозвище — живет на инвалидности по шизофрении, жена из когда-то нормальной, совершенно зауряднейшей женщины превратилась в омерзительный кусок сала без единого намека на осознанность. Притонов уже и не помнил, в какой цвет она красила волосы до замужества, как его называла, кроме «гниды» и «мрази» и чем от нее когда-то пахло вместо паленой спиртяги. До сих пор каким-то чудом она справлялась с сидением в ларьке по ночам, продажей протухших пирожков и сомнительного спиртосодержащего месива в бутылках из-под «Джека» и «Мартини», а значит, имела полное превосходство над безработным мужем. Однако, идти было необходимо — скоро на кухне опять будет злая толпа, у которой бесполезная туша Лехи будет отнимать законные квадратные метры заваривания дошираков и укладывания в контейнеры курицы гриль. Но куда? На балконе переспайсованный гопник с выражением неземного блаженства и победы на лице заставлял тощее лохматое нечто сосать его вялый хер и издавал ревы умирающего слона, если ему все же удавалось кончить, так и не приходя в боевую готовность. Соседи слева — набившиеся в крошечную комнату, как селедка, узкоглазые ебла, пожирали полугнилого барана, выкопанного со свежего скотомогильника и пожаренного прямо в номере, на костре из обломков кровати. Сосед справа в очередной раз избивал престарелую мать и требовал денег. Через пару часов она напомнит ему, что уже давно не чувствует конечностей, пошлет сына нахуй и пустит в вечно сырую и плесневелую постель очередную струю мочи. Напротив же жила одиозная личность по кличке Шваль, настолько сблизившаяся с нечистотами и тараканами, что и сама напоминала больше насекомое, чем человека. Встретив соседа, Шваль могла лишь прошамкать беззубым ртом «дай водки», тряся сальными патлами, с которых на одежду и волосы людей перескакивали вши и блохи, а если ее просьба казалась недостаточно убедительной, начинала либо торговаться, распахивая облепленное грязью со всех сторон пальто на голое тело и показывая висящие до самой пизды сиськи, либо переходила в агрессию, выслеживала ни в чем не повинного человека и выливала у его двери застоявшуюся парашу из своей комнаты. Леха плюнул под дверь комнаты Швали и завернул к себе. Дома на матрасе без простыни спала госпожа Притонова, уткнувшись рожей в стоящий на полу таз, в воздухе несло перегаром. «Омерзительная сука, грязь» — процедил муж и открыл форточку. Притонов все еще не понимал, почему, несмотря на все его старания, они так и живут в этом гадюшнике, почему он уже считает нормальной мысль о том, как через 10 лет его жена будет новой Швалью, выливающей говно на чье-то чистое белье, а его пятилетняя дочь, пока мирно пытающаяся во сне обнять мать — дешевой районной шлюхой. «Такая судьба. Я бессилен перед этим потоком грязи, окружающим нас. Я не смог ни помочь жене, ни дочери. Это место, эти скоты, мрази, бляди — я не могу назвать то, что живет в соседних комнатах, людьми, убило наше счастье.» — Притонов достал из шмоток жены почти пустую бутылку водки и залпом допил — «Моя доченька, моя принцесса заслуживает не такого, она, блять, ни в чем не виновата!» Отсутствие места, где можно было бы копать и получать за это гроши на пропитание, оставляло непозволительно много времени на философию. Леха не мог выбросить из головы, что именно из-за него, из-за всех его ошибок, этих мест, где по роковой ошибке оказались он и его маленький ребенок, новая жизнь будет загублена. Он мечтал вытравить этих бухающих и ебущихся тараканов из проклятого здания, но где-то в глубине души был согласен с тем, что и он сам является насекомым. «Доблое утло» — заерзала в кровати маленькая наследница алкоголизма и нищеты и потянула руки к отцу. «Мама не пьяная, а болеет; я не пью, а дегустирую; я не безработный, а просто хочу проводить больше времени с моей крошкой; а наши соседи… Да хуйня, все ведь она уже понимает» — накручивал себя Притонов, продолжая, как робот, нести чушь про пользу чистки зубов. «Сейчас я дам тебе щетку и пасту, а ты пойдешь в ванну и почистишь зубки, ты ведь у нас совсем большая, да?» — фальшивым приторным голосом гнусавил горе-отец. Не все ли равно, выбьют ли ей в школьной драке здоровые или гнилые зубы? А потом в любом случае выпадут от дешевого комбикорма и такого же дешевого коаксила. Малышка Маша забрала зубную пасту и вприпрыжку побежала в ванную. — Папа! Папа! Тут говно! — на весь этаж раздался детский визг. Притонов вскочил и побежал к умывальникам, которые именно этим утром пахли парашей куда сильнее, чем они должны пахнуть, и от которых уходил в неизвестность след из капель поноса. Маша стояла, ссутулившись и зажав нос, и, будто бы на дикого зверя, смотрела на раковины, полные фекалий. Запах обжигал нос, глаза и легкие, душил, выворачивал наизнанку желудок и отдавался тупой болью в голове. Шваль. Это все она! Уже никакие размышления не терзали разъяренного отца, перед глазами стояла лишь ехидная сумасшедшая рожа Швали, олицетворяющая теперь вселенское зло и несправедливость. В считанные секунды, увидев мирно прогуливающуюся в коридоре и крутящую на руке опорожненное ведро с говном Шваль, Притонов дернул за воротник ее пальто. Ветхая ткань затрещала, на пол посыпались комья грязи, а побеспокоенные блохи взялись снова прыгать в разные стороны. Одним ударом в спину Леха сбил это насекомое с ног, схватил за руки и поволок в сторону умывальника. — Убирай говно, блять, сука — от удара ботинком в живот Шваль завизжала, как будто бы злобного фекального демона окропили святой водой. — Это не моее — очевидно ложный вопль был прерван точным ударом в лицо. Сумасшедшая заскулила и схватилась за кровоточащий нос, — хуй тебе, убирать не буду. Резким движением Притонов поднял женщину за волосы и толкнул в направлении обосранных раковин. Шваль не могла вырваться из крепкой хватки и, как кукла, полетела прямо лицом в фекалии. Из дырявого кармана выпал ключ от комнаты, который тотчас же поднял Леха. «Хватит терпеть такой контингент» — размышлял он, — «я позвоню сейчас хозяйке и пусть выселяет нахуй эту полоумную. Я устроюсь работать, уйду от спивающейся жены и заберу у нее Машу, устрою ей нормальное детство. Маша будет жить в хорошей квартире, у нее будут игрушки, тетради и новый компьютер.» Строя в голове теперь уже нереалистичные планы по спасению дочери из ада, Притонов разбудил жену, описал ей ситуацию и вручил горсть старых тряпок — пусть убирает.