it's horrid to see you again

Встреча была неожиданной. В старом баре на окраине родного города, где его ноги не было вот уже почти десяток лет. Было странно приходить туда снова, словно проматываешь кассету назад, напоминая себе, что произошло до этого момента. А произошло много чего — всего уж, наверное, и не вспомнишь. Здесь было по-прежнему шумно и воняло сигаретным дымом. Он уже давно бросил и теперь этот запах раздражал, а ведь раньше он был одним из тех парней за столиком у окна, чья пепельница едва вмещала всё количество выкуренных бычков. Он усмехнулся — было время. Узнать его было не трудно — о, эту узкую спину он узнает из миллионов других. Когда-то давно, словно в прошлой жизни, она изящно прогибалась под его настойчивой рукой и была покрыта следами его несдержанных губ. А ещё на ней была тату — по центру, под самой шеей. Чёрный ворон, расправивший свои крылья до лопаток. Она всегда казалась ему странной, слишком тёмная и совершенно не подходящая своему хозяину. Она словно жила своей жизнью, была лишь временным паразитом, захватившим себе чужое тело. Но Му Цину она нравилась, даже больше — он чертовски её любил. Он говорил, что она многое значит, но никогда не рассказывал, что именно. А Фэн Синь и не спрашивал. Он знал, что если Му Цин захочет, то расскажет сам; если молчал — значит, не хотел. Почему-то ему всегда казалось, что у неё грустная история, и он даже не догадывался, насколько был прав. Му Цин пил вино — неудивительно. Редко когда можно было увидеть его с чем-то другим. Он, вообще-то, презирал алкоголь, но для вина делал исключение. Место рядом пустовало, и Фэн Синь долго думал, стоит ли ему вот так вот спонтанно нырять с головой в своё — поистине прекрасное — прошлое, или всё же лучше будет занять самый дальний столик и сделать вид, что он его не заметил. Он знал, что второй вариант был верным: им не стоило вот так вот спонтанно сталкиваться своими напрочь изменившимися жизнями, в которых больше не было места друг для друга, но что-то внутри настойчиво толкало его к тому злосчастному месту за барной стойкой. И он не смел противиться — не хотел. Мужчина повернулся не сразу. Его пальцы медленно сжали объёмный бокал, а кадык нервно дёрнулся. Он узнал его. Для этого даже не нужно было поворачиваться и изучать глазами сидящего рядом, нет. Он узнал бы его даже в мимолётном взмахе всё ещё собранных в пучок волос — пожалуй, единственное, что осталось от прежнего Фэн Синя, — или в неспешном вдохе, который никто другой бы даже не услышал. Слишком хорошо знал. Слишком хорошо помнил. И неважно, сколько времени прошло с тех пор, он узнал бы его даже через миллион лет. Фэн Синь решил, что лучше ему быть первым, ведь Му Цин всегда долго решался. Почему-то осознание того, что это не изменилось, заставило его мимолётно улыбнуться. Это грело душу. Он словно вернулся в старый родительский дом, где всё осталось прежним, где каждый угол хранил воспоминания о его счастливом детстве. — Вот так встреча, правда? В его голосе слышалась ухмылка, но на деле внутри него всё пылало от волнения. Вдруг проигнорирует, вдруг уйдёт, даже не ответив, не бросив на него и взгляда? Вдруг рассмеётся прямо ему в лицо и скажет, что им говорить вовсе не о чем? Всё же они расстались давно, и он не мог знать, какие воспоминания о нём Му Цин решил сохранить в своём сердце. Однако, вопреки всем его ожиданиям, мужчина всё-таки повернулся. Его губы привычно — так по-родному — изогнулись в усмешке, а глаза слегка сощурились. О, он бы наверняка с удовольствием их закатил, вот только повода пока не было. А жаль. Фэн Синь скучал по этому. — И тебе добрый вечер. Фэн Синь не мог перестать смотреть на него. Красивый. Всё такой же красивый, с бледной кожей и выразительными глазами, с густыми бровями и пухлыми губами, которых было так приятно касаться своими собственными. Только похудел немного — щёки слишком впали, а подбородок стал сильнее выделяться. Фэн Синь почувствовал, что начинает беспокоиться. Всё ли нормально? Он не стал спрашивать. Знал, что Му Цин вряд ли расскажет, если что-то было не так, поэтому решил отложить этот разговор до более подходящего момента. Ему хотелось верить, что этот момент у них сегодня непременно будет. Бармен налил ему заказанный виски и отлучился к другим клиентам, оставив их вновь наедине друг с другом. Фэн Синь не знал, о чём говорить, что спрашивать, как вообще строить их разговор. И главное — стоит ли вообще? Может, будет лучше для них двоих, если они обменяются простыми формальностями и вновь разойдутся восвояси, по своим новым жизням, в которых остались лишь воспоминания? Му Цин решил всё за них двоих. Одной фразой, которую наверняка тщательно обдумывал с того самого момента, как только понял, кто занял соседнее место. Такой простой, лёгкой и ненавязчивой. Но такой важной и давящей на что-то там глубоко внутри, на что-то, что давно было запечатано под сотней печатей и закрыто на сотню замков. — Я скучал. Фэн Синю не верилось. Он бы даже подумал, что ему послышалось, если бы не знал этот голос как свой собственный. Этот голос называл его миллионом отвратительных слов и именно этот голос тихо, содрогаясь, шептал ему признания. Самые искренние и чувственные, которые ему когда-либо приходилось слышать. Они были редкими, но настоящими. — Глупо будет отрицать, что я тоже. Му Цин усмехнулся и — о боги — закатил глаза. У Фэн Синя в этот момент болезненно кольнуло где-то в сердце. Это было так привычно, так правильно и приятно, что ему казалось, будто и не было тех десяти лет. Будто они никогда не расставались и сейчас Му Цин, осушив бокал, назовёт его придурком и расскажет, какой его начальник идиот и как он устал выполнять всю работу за тех бездельников, именуемых его коллегами. А после, оставив невесомый поцелуй на его щеке, сообщит, что отправляется в душ и надеется, что он к нему присоединится. Вся его жизнь, все те десять лет, что они не виделись, сейчас показались лишь маленьким клочком времени, чем-то незначительным, словно ничего и не изменилось. Но это было, конечно же, не так. Изменилось многое. Изменились они. Разговор у них клеился плохо. Оно и понятно — между ними было больше трёх тысяч дней. Фэн Синь начал первым. Рассказал о работе и своей адвокатской компании, о том, как поначалу сложно было в чужой стране и каким родным ему теперь стало австралийское солнце. Му Цин улыбался — ему нравилось солнце, но в Австралии бывать ещё не приходилось. А хотелось бы. Он постучал тонкими пальцами по почти опустевшему бокалу и сказал, что ему идёт. Идёт быть таким деловым человеком с дорогими часами и кучей подчинённых, которые ничего не понимают, пока на них не прикрикнешь. Фэн Синь рассмеялся, и сам Му Цин не удержался от тёплой улыбки — слишком родным был этот смех. О себе он говорил мало и скомкано, избегая чего-то конкретного, словно он сам запутался во всём происходящем, не зная, что из его жизни правда, а что уже превратилось в прошлое. Его пальцы и губы слегка дрожали, а голос вот-вот готов был сорваться — кто-то другой и не заметил бы, но Фэн Синь ведь знал. Знал его до каждой глупой мелочи, знал каждый его взгляд и каждый надрыв, скользящий в голосе. Он забеспокоился. Не зря худоба Му Цина так резко бросилась ему в глаза, тот всегда быстро сбрасывал вес, когда нервничал. Му Цин упрямо хотел обмануть его, пытался надеть на себя оболочку и не дать всей своей боли проскользнуть наружу и достучаться до сидящего в каких-то нескольких десятках сантиметров человека. Он знал, что это было бесполезно, знал, что Фэн Синь почуял неладное, стоило ему только взглянуть на него, но признавать поражение совершенно не хотелось. Многое могло измениться, но это навсегда останется вечным — он терпеть не мог уступать Фэн Синю. Даже тогда, когда просто не хотел выливать на него всю свою боль, когда не хотел в очередной раз опускать лоб на твёрдое плечо и, полностью проигрывая бой всё-таки хлынувшим слезам, твердить очевидную лишь для него истину: «я чёртов неудачник». — Му Цин, — Фэн Синь накрыл его холодную кисть своей ладонью, чувствуя, что не может продолжать держать все вопросы в себе; плевать, что ещё не момент и Му Цин, скорее всего, просто отмахнётся, сказав, что всё нормально, он ведь чертовски беспокоился за этого идиота, — что случилось? Тот молчал. Долго. Настолько, что кисть под ладонью Фэн Синя успела согреться. В прошлом, когда их до нелепости странные отношения только завязались, ему дорогого стоило научиться вот так вот просто открывать себя, доверять свои страдания другому человеку, позволять ему знать всё, что творилось у него внутри. Он не привык к этому. Всю чёртову жизнь держал всё в себе — у матери и собственных проблем хватало, куда ещё ему свои неприятности на неё вываливать, а друзей у него толком никогда и не было, вот и приходилось делить всю боль лишь с самим собой. Это не поменялось даже в университете, когда его одиночеству пришёл конец — рядом всегда был Се Лянь и его странный парень (который уже восьмой год был и вовсе мужем), да и Фэн Синь с чересчур разговорчивым, но всё равно милым Цинсюанем редко когда отставали от их небольшой компании. Позже, когда в какой-то момент их жизни что-то пошло не так и они обнаружили себя живущими в одной квартире и состоящими в абсолютно настоящих отношениях, Фэн Синь буквально вытягивал из него каждое слово, стоило ему только заметить, что Му Цин выглядел растерянным и поникшим. Они много говорили на эту тему, много кричали и спорили. Му Цин, привыкший разбираться со всем в одиночку, долго плевался ядом и говорил, что Фэн Синю не стоит совать нос не в свои дела, в то время как сам Фэн Синь лишь тяжело вздыхал и объяснял, что если они вместе, то проблемы Му Цина равняются его собственным. Это продолжалось долго, пока в какой-то момент, будучи на пике очередного нервного срыва, Му Цин обессиленно не упал на колени своего по-прежнему спокойного и терпеливого сожителя, сказав, что он, вообще-то, заебался. Он знал, что хоронить всё внутри себя было плохой идеей, ведь рано или поздно это разорвёт его изнутри, но упорно продолжал это делать, потому что по-другому попросту не умел, его никто этому прежде не учил. Никто, кроме Фэн Синя, который так привычно назвал его идиотом и одним твёрдым «рассказывай» умудрился сломать весь тот барьер, что был выстроен им с самого детства. Он научился не сразу, потребовалось время, но тот факт, что он больше не отмалчивался, а спокойно — хоть и слегка неуверенно — садился рядом, выкладывая хотя бы мизерную часть того, что его тревожило, изрядно радовал Фэн Синя. Со временем Му Цин привык — рассказывал обо всём, не стеснялся просить обнять и молча ложился на чужое плечо, наслаждаясь минутами спокойствия, наступающими после его отступившего нервного напряжения. Но это было давно. Настолько давно, что Му Цин уже едва помнил, каково это — вот так вот просто заходить на кухню, садиться под бок к другому человеку и, тяжко выдохнув тихое «всё хуёво», выкладывать всё то, что было на душе. Он отвык. И сейчас, напряжённо хватаясь пальцами за холодную поверхность стойки, его мозг и тело будто сломались, будто выдавали грёбаную ошибку, вместе с тем пытаясь её исправить и как-то наладить нарушенную работу сервера. Фэн Синь всё понимал. Он не давил и не переспрашивал, лишь продолжал уверенно сжимать бледную руку, ожидая, когда Му Цин будет готов сказать хоть слово. — Всё нормально, — он сглотнул и отвернулся, пряча глаза; знал ведь, что в них плескалось отчаянье и безмолвные крики о помощи, о том, что всё нихрена не нормально. — Мы ведь оба прекрасно понимаем, что это не так. Му Цин кивнул, но снова продолжил молчать. Это надолго, Фэн Синь знал. Ему нужно было успокоиться, прийти в себя и расслабиться. Нужно было почувствовать, что он готов открыться, готов доверить то, что внутри, ещё кому-то. Убрав руку с подрагивающих тонких пальцев, Фэн Синь потянулся за бумажником и оставил бармену несколько купюр — за себя, за Му Цина и на чай. Похлопав другого мужчину по плечу, он поднялся и направился к выходу. — Пойдём. Му Цин не сразу понял, что произошло и почему чёртов призрак его далёкого прошлого так резко сорвался с места, но отставать не стал, медленно ступая по тёмному паркету нетвёрдой походкой. Фэн Синь тем временем успел поймать такси и терпеливо ждал его на улице — он знал, что Му Цин пойдёт за ним. — Куда мы едем? — без особого интереса поинтересовался тот, когда машина плавно тронулась с места. — Ко мне. Му Цин хмыкнул и отвернулся. Задавать лишних вопросов он не стал — не было ни сил, ни желания. Дома у Фэн Синя было темно и тихо. А ещё — немного неряшливо. Любому другому это бы, наверное, даже в глаза не бросилось, но Му Цин слишком любил порядок. Неубранная со стола книга и слегка скомкавшийся на диване плед заставили его улыбнуться. Он будто пришёл в их старую квартиру на окраине Гуанчжоу — маленькую, но уютную, с большими окнами и скрипучими половицами. Фэн Синь провёл его на кухню. Она была большой — намного больше той, что была у них раньше. Такая кухня идеально подходила для того, чтобы вместе готовить завтрак, безбожно опаздывая на работу, или лениво нарезать овощи для салата на ужин и по очереди следить за кипящей водой для лапши. В прошлом у них из этого выходило мало чего романтичного: они то и дело толкались, огрызались, просили друг друга подвинуться и не мешать. Заканчивалась эта война обычно дикими психами Му Цина и вытолканным с кухни Фэн Синем, которого отправляли заняться чем-нибудь другим, дабы он не путался под ногами. Зато любовью заниматься там было всё-таки удобно — им много места не требовалось. Фэн Синь предложил ему вино. Му Цин не был уверен, что хочет продолжить пить, но неизвестное иностранное название распалило в нём интерес, и он всё же согласился. Между ними вновь воцарилось молчание. Фэн Синь не знал, с чего начать, а Му Цин всё ещё не был уверен, что готов вывалить на живое воплощение своих хоть и не идеальных, но всё равно счастливых минувших дней целый океан своих невзгод. Всё же у Фэн Синя наверняка и без него проблем хватало. Его руки робко гладили прозрачное стекло бокала, содержимое которого пока что оставалось нетронутым. Внутри было так много мыслей и чувств, и он никак не мог выстроить их в нужном порядке, катастрофически проигрывая самому себе. С чего начать? Со смерти матери, которая покинула его слишком рано, — и трёх месяцев не прошло с их расставания? Тогда ему казалось, что он не сможет пережить всё это, что его сердце просто остановится от смертельной дозы боли, которая со временем становилась лишь больше. Его мучали бессонница и лютая депрессия, он почти не ел и действительно готов был попрощаться с жизнью, если бы не Се Лянь, который каждый день твердил, что не позволит ему закончить вот так. Удивительно, но за него испугался даже Хуа Чэн, чьё отношение к нему до недавних пор хорошим назвать было никак нельзя. Он приносил еду, когда Се Лянь работал, подолгу сидел с ним рядом и говорил, что если он не возьмёт себя в руки, то им придётся звонить Фэн Синю. Му Цин не мог позволить им этого, умолял выбросить эту мысль из головы и словно сумасшедший твердил, что согласен на всё, лишь бы они не втягивали в это его. А может, начать с того ублюдка, который, оказывается, за его спиной перетрахал половину города? Или, может, с того, кто казался ему долгожданным спасением, но на деле оказался ничем не лучше всех остальных, оставив после себя лишь свидетельство о расторжении брака и очередное подтверждение тому, что счастье ему может только сниться? Или всё же стоит начать с того, что он теперь ещё и безработный, потому что этот паршивец был его начальником? С чего же ему, блять, начать? — Это… — он прочистил горло и всё-таки сделал первый глоток, надеясь, что вино поможет хоть немного отвлечься, — долгая история. — У нас впереди вся ночь, — Фэн Синь улыбнулся и снова взял его руку. Му Цин вздохнул и легко, будто бы на пробу, обвёл большим пальцем ребро смуглой ладони. Он был похож на маленького ребёнка, который боялся с разбегу угодить в ледяную воду и лишь боязно водил босой стопой по кромке воды, проверяя и привыкая. Подумать только, он так давно его не касался. Словно это было и вовсе в прошлой жизни. — Мама умерла. Фэн Синь кивнул — он знал. Се Лянь долго не говорил ему, понимая, что тот бросит работу и примчится к Му Цину с другого континента, но спустя пару лет всё же тихо вздохнул в трубку и сказал, что ему стоит кое-что узнать. Фэн Синь был в ярости. Как ему могли не сказать о таком? Почему ему, блять, никто не позвонил? Он долго кричал на безмолвно дышащего по ту сторону провода Се Ляня, а потом вдруг замолк и сказал, что должен позвонить Му Цину. Однако всё ещё бережно хранящийся в памяти номер он в тот день так и не набрал. Се Лянь сказал, что Му Цин не хочет говорить об этом, а ещё — что он не хочет говорить с самим Фэн Синем. На самом деле, он соврал. Му Цин никогда не говорил ему ничего подобного, но сердечная рана после разорванных отношений всё ещё была слишком глубокой, и Се Лянь боялся, что ничем хорошим это не закончится. — Се Лянь рассказал, да? — Я хотел позвонить, но он сказал, что ты не хочешь меня слышать. Му Цин нахмурился. — Бред, — он снова, уже смелее, прошёлся пальцем по гладкой коже и сильнее сжал тёплую ладонь, — мы никогда с ним об этом не говорили. Но, наверное, так действительно было лучше. Мне тогда было очень тяжело, и я… Он недоговорил. Но Фэн Синь и без слов всё понимал: Му Цин пытался пережить всё, что было в прошлом, а он, как один из осколков этого прошлого, мог сделать только хуже. Бокал Му Цина медленно пустел, а вновь повисшее между ними молчание оставалось нерушимым. Говорить о личной жизни Му Цин не любил, а о неудачах в ней — и подавно. Он чувствовал себя жалко. Неужели он и впрямь настолько плох? Неужели его действительно просто невозможно любить? Му Цин знал, что он был странным и сложным, с невыносимым характером и непробиваемым ледяным щитом вокруг себя — попробуй растопи. Но разве это делало его хуже других? — Я развёлся недавно. Брови Фэн Синя удивлённо приподнялись вверх, и он, задумчиво помолчав какое-то время, ответил хриплое: — Я тоже. Теперь настал черёд Му Цина удивляться. Ладно он, но Фэн Синь? Тот наверняка был просто идеальным мужем, Му Цин же сам прожил с ним почти пять лет — он знает. — Год назад, — Фэн Синь продолжил, — у нас есть сын, и это, наверное, самое сложное. Совместная опека — вещь хорошая, но ты всё равно не чувствуешь себя полноценным родителем, особенно если раньше видел своего ребёнка каждый день и проводил с ним всё свободное время. — Это неожиданно. Му Цин неловко улыбнулся и отвернулся. Подумать только, у Фэн Синя, того нервного и шарахающегося на километр от детей парня, есть ребёнок. Наверное, сейчас он по-настоящему ощутил, насколько всё-таки всё изменилось. Они больше не были теми запутанными двадцатилетними студентами, которые ворчали друг на друга по пустякам, но всё равно умудрялись оставаться вместе. Му Цин успел сменить три работы и три страны, получил второй диплом и даже вступил в брак, пусть и не совсем удачно. Фэн Синь тоже не отставал — ещё и ребёнком обзавёлся. Отчего-то осознание этого неприятно кольнуло внутри — неужели время действительно так быстро проходит? — Меня так сложно представить отцом? — Ты ещё спрашиваешь? — Му Цин фыркнул и закатил глаза. Фэн Синь хмыкнул и тоже отвернулся к окну. В словах Му Цина не было ничего обидного, он и сам никогда не думал, что у него будут дети. Так получилось. Но он вовсе не был расстроен, он любил сына и был искренне рад, что тот появился в их с Цзянь Лань жизни. Поначалу было сложно. Им было по двадцать пять, и они совершенно не представляли себя родителями. А как тут представишь, когда ещё вчера вашей единственной заботой была успешная карьера, а уже сегодня вы узнаёте, что через семь месяцев станете родителями? Они долго думали. Фэн Синь говорил, что в первую очередь это должно быть её решение, и Цзянь Лань была благодарна. На неё не давили и ничего не навязывали, не просили сделать какой-то конкретный выбор, лишь сказали, что примут любой из них. Решение оставить ребёнка далось ей тяжело, она не была уверена до последнего, но Фэн Синь и его безграничная поддержка сделали своё дело — ей начало казаться, что они справятся. И ведь правда справились. Жаль только, что одним воспитанием ребёнка отношения не ограничиваются и на всех остальных фронтах они потерпели полнейшее поражение. — И кто он? — Му Цин поднял на него вопросительный взгляд. — Твой муж. — Бывший муж, — его поправили. — Не имеет значения. Он три года изменял мне, а я даже не догадывался, слишком наивным был. Фэн Синь горько усмехнулся. Ему ли не знать, каким бывает Му Цин, когда любит по-настоящему. Он отдаётся полностью и верит до конца, примет даже самую примитивную ложь. Не потому, что глупый. Потому что доверяет. — Я написал тому парню, — Фэн Синь нахмурился, и Му Цин тихо рассмеялся, да так, что от него глаз отвести нельзя было, — нет, не угрожал ему, он-то тут при чём? Ему тоже лапшу на уши вешали, и он точно так же готов всё простить. Просто хотел поговорить, не хочу, чтобы он как я закончил. Но он не послушал, а я и не осуждаю. Я бы в его возрасте тоже, наверное, никого не слушал, думая, что я особенный. Сказать Фэн Синю было нечего. Хотелось лишь начистить лицо одному конкретному ублюдку, но он не знал ни имени, ни адреса, да и заниматься подобным в его возрасте уже было неприлично. Му Цин выглядел разбитым, хоть и пытался скрыть это всеми силами, натягивая на лицо едва заметную улыбку. Его глаза были пустыми, а пальцы снова начали мелко подрагивать. Фэн Синь пожалел, что завёл этот разговор. Ему не хотелось заставлять Му Цина снова вдаваться в болезненные воспоминания. — Извини, мне не стоило спрашивать. — Не извиняйся, я рад, что ты спросил, — он допил оставшееся в бокале вино и потянулся к бутылке. — Мне стало легче, правда. Я больше ни с кем не говорил об этом, даже с Се Лянем. Хотел, но это не телефонный разговор, а прилетел я только вчера вечером. Глаза Фэн Синя удивлённо округлились. — Ты живёшь не здесь? — В Копенгагене, — Му Цин усмехнулся, удивлённый Фэн Синь выглядел забавно, — уже пять лет. Уехал из-за работы. О том, что и работы-то у него больше нет, он решил умолчать. Говорить о своих проблемах больше не хотелось. Хотелось перевернуть эту страницу (а лучше — вырвать её с корнем) и начать с чистого листа. Как — он пока не знал, но это было не столь важно. Фэн Синь хмыкнул. Он бывал в Дании, и эта страна будто бы была создана для Му Цина: цветные домики вдоль набережной и вымощенные камнем дорожки напоминали ему о нём в те морозные дни. Внутри всё стянуло болезненным спазмом — Копенгаген будто бы строили для Му Цина, а он, глядя на поглаживающие прозрачное стекло тонкие пальцы и отражающие тусклый свет глаза, теперь больше всего на свете хотел увидеть его в закатных лучах австралийского солнца. Надо же, даже тут между ними пролегла параллель. Фэн Синь поджал губы и отвернулся. Смотреть на человека, что всю жизнь будет занимать в его сердце особое место, было невыносимо. А ещё невыносимее — понимать, что вам, наверное, всё же не суждено из параллельных превратиться в пересекающиеся. Судьба была той ещё шутницей. Му Цин коснулся его плеча вспотевшей ладонью. Заглянул в глаза и улыбнулся: робко, но открыто, как много лет назад. Он готов был попробовать тёплое солнце и бледно-белый песок. Он перевернул страницу. Осталось вырвать её с корнем.