Road To Anywhere

– Ваня, я чувствую себя свобо-одным! Брагинский вопросительно покосился на Альфреда. – Мне казалось, это твое перманентное состояние. Джонс вывернул руль в сторону, и они свернули с проспекта на крохотный переулок. Альфред немного снизил скорость и выдохнув, возразил: – Да, но в твоей стране я никогда этого не ощущаю. Классно же я придумал, а? Ну, с этой тачкой. Иван не ответил и уставился в сторону, притворяясь, будто внимательно рассматривает виды ночной Москвы. Чего он, собственно, там не видел? Хотя, Брагинский привык любоваться сталинскими высотками в солнечном свете, нежели едва заметными,с потухшими окнами, в которых отражалась луна. Иван никогда не признался бы Альфреду, что поездка правда ему нравилась. Да и вообще, сам бы он ни за что не отважился гнать с такой скоростью по городу, пусть и почти по пустым дорогам. А ведь вечер не предвещал ничего особенного. Обычные посиделки за бокалом вина у электрокамина. На вине, причем американском, настаивал Джонс. Ему это казалось безумно романтичным, поэтому теперь дома у Вани, рядом с ящиком водки, припасенным на крайний случай, теперь стояло и несколько бутылок вина. Не то чтобы Брагинский был против, в конце концов, за годы тесного общения с Францией он почти привык к терпкому вкусу это напитка. Просто Ваня имел обыкновение напиваться в хлам, чтобы ненадолго забыться и притвориться, что все хорошо. Для этого как раз идеально подходила водка. Как часто говорил Франциск, вино – это напиток любви. Брагинский вспомнил о его словах, когда Джонс приперся к нему с бутылкой вина, красного, «как твои шпионские страсти». Глупости, это Альфред вечно был помешан на играх в суперагентов. Встреча должна была пойти по намеченному сценарию: обсуждение всякой ерунды – внезапная ссора – примирение с долгими извинениями Альфреда – бурный секс – вероятное повторение всего вышеперечисленного до тех пор, пока дела не напомнят о себе. Брагинский до сих пор поражался, как легко он на все это согласился. Когда пару лет назад Джонс попросил остаться после саммита, Иван ожидал чего угодно – увеличения санкций, очередных обвинений в вмешательстве в выборы, нового шпионского скандала, но уж точно не признания в любви. Брагинский до сих пор помнил, как Альфред, сжав его руки в тиски, тараторил какую-то несусветную чушь, про юношескую неразделенную любовь, переросшую в лютую ненависть, а потом, спустя годы, превратившуюся в тлеющий огонек, разгорающийся до лютого пламени каждый раз, когда в поле зрения Америки появлялся Россия. Иван, уже давно не веривший ни единому слову Джонса, выкрикнул в ответ, чтобы подобные сказки сочинял своим сателлитам и, ошарашенный подобным бредом,собирался поскорее покинуть зал и рассказать этот анекдот своему боссу, как был остановлен хлесткой фразой Альфреда: – Ты просто не хочешь признать, что чувствуешь ко мне тоже самое. Глупо, но почему-то именно в этот момент Ивану вспомнилось, как его граждане, особенно те, что были рождены после распада Союза, тянулись к культуре Штатов. Восхищались демократическими ценностями и надеялись, что смогут воплотить их и в своей стране.Верили в мечту, пусть и «российскую», стремились достичь высот своим умом, а не связями, как это было принято раньше. Учились быть толерантными, осознавая тот факт, что все вокруг одинаковые, вне зависимости от цвета кожи, пола, языка и ориентации. Он, Иван Брагинский, это ведь не только олицетворение воли правительства. А еще и народа. Действительно ли Америка – главный враг России в XXI веке, как вещают СМИ? Или же, безумная ненависть к США – неприятный осадок от распада Союза, которую по-настоящему испытывают только бабушки, судачащие о политике на лавочке? Новое поколение не знает Холодной войны и лихих девяностых, впрочем, и слава Богу. Может быть, и Ване пора уже перестать вечно оглядываться назад? Несмотря на свою тысячелетнюю историю, он всегда мечтал идти в ногу с молодыми. Поэтому и поддавался на всякие рискованные авантюры – декабристы, народовольцы, большевики. Далеко не всегда, конечно, эти затеи заканчивались хорошо, однако, может стоить рискнуть в этот раз? В конце концов… – Ты ведь тоже не хочешь больше быть одиноким. Альфред, знавший Брагинского как никто другой, надавил на больное. Неважно, в составе Древнерусского государства, Российской империи или Союза, гнетущее чувство одиночества всегда преследовало Ивана. Никто не хотел быть рядом с ним просто так, каждый пытался извлечь какую-то выгоду. Или же это был расчет со стороны Брагинского, и тогда он насильно привязывал к себе. А уж любовь… Ивану вечно с ней не везло. Однако именно ее Италия воспевал в множестве своих песен, которые так любил слушать Брагинский холодными вечерами, и почти в каждой всегда узнавалось, кому он ее поет. Разве могут страны любить друг друга столь беззаветно, не обращая внимания на политические условности? Брагинский не знал, и не был уверен, что ему это подходит. Но все же решил попробовать. Иван никогда не боялся Америку. В имперские времена он с интересом наблюдал за парнишкой, отважившимся выступить против Великобритании, поэтому даже помогал немного. С приходом советской власти приоритеты сильно изменились, и Россия не обращал внимания на Альфреда вплоть до Второй Мировой. Когда война закончилась, Ване стало казаться, что они даже смогут подружиться. Однако, интуиция вновь подвела его, и началась затяжная игра, чем-то похожая на шахматы, в которой каждая из сторон поочередно теряла важные фигуры, а пешки внезапно становились ферзями. Вот только партия проиграна черными (читай, красными), и на поле не осталось ничего, даже ненависти, лишь накопившаяся усталость. Брагинский изменился, постарался забыть про свои коммунистические стремления, а Джонс остался прежним, все тем же юнцом с неуемным самомнением и бешеной энергетикой, которая по сей день восхищала Ивана. Его много что восхищало в Альфреде, как оказалось, в отрыве от политики он действительно неплохой парень. Вот только его любовь… она пугала. Не тем, что она, скорее всего, когда-нибудь закончится. Иногда Джонс просто душил его своим вниманием, и Брагинский искренне не понимал, что такого можно было найти в его скромной персоне. Громкий голос вырвал Брагинского из размышлений. – Эй, ты не голоден? Съезжая, с… как он у тебя называется… Кутузовский, я видел Макдональдс. Иван рассмеялся. Действительно, зачем смотреть на дорогу, когда впереди маячит столь любимая буква М. – Ты же знаешь, как я ненавижу твой фастфуд. Альфред возмущенно хмыкнул. – Судя по вечной толкучке в Маке у твоего дома, я бы так не сказал. Тогда можем заехать, в как его… – Джонс забавно нахмурил брови, – Теремок? – Дурень, в три часа ночи только твои несчастные Макдональдсы и работают! – Вот видишь, ты готов любить меня и мою еду и днем, и ночью, я знал! Брагинский пожал плечами и откинулся на спинку кресла, закрывая глаза. Разубеждать Джонса было бесполезной идеей, особенно на ходу, когда приходится перекрикивать друг друга из-за сильного ветра. Задумав свою поездку по ночной Москве, Альфред захотел взять напрокат именно кабриолет, поэтому даже обогреватель не помогал согреться, а в ушах непрестанно свистел ветер. Иван вдруг понял, почему Джонс заговорил про свободу. Наверное, только когда ты несешься вот так, без цели, не зная, что ждет тебя впереди, ее можно ощутить в полной мере. Можно было бы еще музыку включить для пущего эффекта, но тогда они точно поругаются в очередной раз, выбирая, чьих исполнителей будут слушать. Машина резко затормозила, и Брагинский ощутил, как над ним склонился Альфред. – Вань, тебе что, плохо? Укачало? Или тебе холодно? Герой готов укрыть тебя своей курткой в любую секунду! Приоткрыв один глаз, Иван насмешливо ответил: – Господи, я тебя не узнаю! Вчера на саммите обещал сделать из меня фарш, если я не сокращу добычу нефти, а сегодня уже играешь в заботливого бойфренда. Джонс нахохлился, как обиженный воробушек. Конечно, Брагинский знал, почему на встрече Альфред вел себя именно так. Они заранее договорились, что в их отношениях на публике ничего не поменяется. Какой смысл пытаться изменить что-то во внешней политике, если всем уже давно заправляют президенты и их приближенные? Иван почти смирился с ролью наблюдателя, способного лишь в исключительных случаях повлиять на ход истории. Иногда Брагинский даже сравнивал себя с опытным журналистом, вот только тот хотя бы рассказывает о происходящем, а олицетворения стран лишь несут в себе всю боль и радость своего народа. В Ванином случае, чаще всего первое. Раньше, когда мир был построен иначе, любовь двух стран действительно могла вылиться в военный союз или даже новое объединенное государство. А сейчас… так, утешение для тех, кто в конечном итоге остался один. Брагинский не был настроен ругаться. Не сейчас, не стоит портить момент. – Ладно, молчу. Со мной почти все хорошо, только глаз иногда дергается, когда вижу, как стрелка спидометра поднимается выше 80 км/ч. Штрафов же нахватаешь, или остановят еще. Как я буду объяснять наличие в арендованной на меня машине американского гражданина? Джонс выдохнул и вновь нажал на газ. Кинув торжествующий (конечно, когда еще Брагинский с ним соглашался) взгляд на Ивана, он добавил: – Вали все на своего заботливого бойфренда, он же герой, как-нибудь разберется! Интересно, Альфред опять сводит все к шутке, или он действительно имел в виду то, что сказал?.. Его бесконечные выходки, порой ужасно глупые, безумная страсть к играм, по большей части, конечно, политическим, вечное геройство… Это часть образа, отточенного годами настолько, что Джонс не может быть искренним даже с самим собой или– детская непосредственность большого ребенка, которую просто никто не понимает? Обычно, другие страны так говорили про самого Брагинского, с чем он был абсолютно не согласен. Дети склонны радоваться каждой мелочи, а Ваня был совсем не таков. Скорее уж он угрюмый подросток, судьба которому рано или поздно одиноко сдохнуть в подворотне. Улицы проносились с пугающей быстротой, и Брагинский начал понимать, что они движутся в сторону Третьего кольца. Удивительно, как Альфред вообще запомнил, что это такое. Хотя, где еще Джонс смог бы погонять как следует?.. За время их странных отношений Иван понял, что Альфреда в принципе легко можно было описать одним словом – «скорость». Он, как страна с относительно небольшим прошлым, но уже достигший звания мирового лидера, будто бы торопился жить, боялся чего-то не успеть. И дело ведь не только в политике, в обычной жизни Альфред был ровно таким же. И в сексе тоже. Иван, когда-то привыкший к ленивым прелюдиям Франциска, или долгим связываниям Ториса, которые тому определенно нравились, хоть он никогда в этом и не признавался, поначалу был озадачен словами Альфреда: «не тяни, двигайся блин живее». Сразу взять, если есть возможность, или поскорее отдать, если нет иного выхода. С другой стороны, Брагинскому все равно это нравилось. Даже когда он был снизу. Видимо, Альфред слишком неопытный, будет еще время его научить. Иван усмехнулся своим мыслям, и Джонс не преминул обратить на это внимание. – Что, даже анекдотом со мной не поделишься? Брагинский покачал головой. – Просто вспомнились слова русских женщин. Они говорят, что по манере вождения можно определить, каков человек в постели. Альфред хищно улыбнулся: – И как, я вписываюсь в эту теорию? – Да нет, ты же вроде пока ни во что не врезался. Джонс насупился и, пропустив очередной поворот, ответил: – В следующий раз, когда ты будешь пугать соседей своими стонами, я тебе это припомню. Иван пожал плечами и подмигнул Альфреду, добавив при этом: – Шутка, всего лишь шутка! Не тебе же одному меня развлекать, правда? Джонс буркнул себе под нос что-то невразумительное. О да, Иван уже успел заметить, что критики его «герой» просто не воспринимает. Выехав наконец на Трешку, Альфред загорелся от нетерпения. Казалось бы, в чем интерес, просто двигайся по кругу?.. Иван не понимал этой прелести, поэтому предпочитал ездить с водителем, или на том же такси. Джонс как-то даже пошутил про его «имперские замашки». Конечно, кто бы говорил. Брагинскому куда больше нравилось любоваться пейзажем за окном, или, как сейчас, Альфредом. Конечно, он был симпатичным, даже смазливым, в какой-то степени. Голубые глаза, но не такие, как у Германии, более спокойные, напоминающие Тихий океан, вечно растрепанные светлые волосы, мускулистое тело… Ивану, правда, никогда не было дела до внешности. Ему нравилось, когда Джонс вел себя рядом с ним как обычный человек, а не как страна-агрессор с огромными амбициями. Во многом, Брагинский, наверное, и любил его за то, что может чувствовать себя рядом с ним точно также. Они старались не говорить о политике, все равно поругаются ведь, не вспоминать об их общем прошлом (тоже – поругаются), и обычно обсуждали что-то нейтральное, сравнивали их культуры и находили поразительные сходства, а зачастую сплетничали о других странах. Иван обожал слушать рассказы об Артуре, как он в перерывах между ленивыми переругиваниями с Франциском пытался воспитывать Альфреда, или о Мэттью, которого Брагинский знал только по хоккею. Сам он редко мог припомнить что-то смешное и даже немного завидовал Джонсу, долгое время находившемся под покровительством заботливого наставника. Иван всегда разбирался со своими проблемами в одиночку. Конечно, у него есть сестры, Украина и Беларусь, но с ними сейчас все было слишком сложно. Наверное, кроме как на Генерала Мороза, Брагинскому не на кого положиться. Что ж, судьба у России такая. – О, мне нравятся эти сверкающие штуки! Прямо как у меня дома! Иван обратил внимание на дорогу и заметил, как впереди мерцают Москва-Сити. Да, нынешний босс Америки тоже был впечатлен ими и даже пытался внести свою лепту, намереваясь построить еще одну башню*. Забавно, это ведь могло стать символом их странного союза с Джонсом. – А остальные части моего города тебе, значит, не нравятся? Альфред задумался, прозевав очередной знак ограничения скорости. Навигатор громко пикнул, и Джонс ответил: – Ну, не то чтобы. Какое-то у тебя все очень старое, слишком Союзом пахнет. И ночью мрачновато. Что ж, зато честно. Брагинскому тоже не особо нравились города Америки. По крайней мере, те, в которых так любил жить Джонс. Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Чикаго… Разве что Вашингтон, хотя непосредственная близость Белого дома его не особо привлекала. Но за Москву все-таки обидно. – Что ж, я спишу твою нелюбовь к моей столице на свой счет. – Если бы она была хотя бы вполовину красива, как ты, я остался бы здесь жить! Брагинский засмеялся, чувствуя, как тепло разливается по его телу. Пусть это и просто глупая шутка, Иван знал, что Альфред правда считал его красивым. По каким-то своим канонам, наверное. Обычно Брагинский слышал другое мнение – Россия похож на неуклюжего медведя. Иван решил подыграть Джонсу: – Если бы ты говорил мне такие вещи лет семьдесят назад, кто знает, может, гонки вооружений и взаимной конфронтации не случилось бы. – Если бы ты не игнорировал мои подкаты сто семьдесят лет назад, мы бы уже давно были женаты. – Туше! – Иван развел руками, и они оба расхохотались. Альфред определенно был лучшим из всех, к кому Иван испытывал хоть какие-то чувства. Несмотря на частые ссоры и прошлые недомолвки, Брагинский чувствовал, что только Джонсу получалось хоть иногда вытащить его из хронической депрессии, которой он страдал еще с 90-х. Глядя на жизнерадостность и неиссякаемый энтузиазм Альфреда, Иван будто бы заряжался его магической энергетикой. И прошлое уже не казалось таким мрачным, и будущее – таким беспросветным. Может быть, его граждане тоже когда-нибудь смогут это ощутить? Перестанут снимать чернушные фильмы, писать депрессивные книги и сочинять песни, слушая которые, хочется сдохнуть от тоски? Ивану часто передавалось настроение его людей, и он долго чувствовал себя подавленным и никому не нужным. Именно в такие моменты прекрасно помогала водка, а вино, подаренное Джонсом, верно ждало своего часа. Брагинский правда хотел, чтобы его настроение чувствовал весь русский народ. И это чувство полной умиротворенности с примесью легкой нежности,захлестывающее Ваню прямо сейчас, завтра утром распространилось на всех его людей, и они хотя бы ненадолго вздохнули спокойно. Как там говорилось у Тарковского? «Человеку нужен человек»*? Видимо, стране тоже нужна страна. Конечно, Брагинского часто обуревали сомнения. Сидя в своем кабинете за делами, он иногда мог отвлечься на какую-то фразу, напомнившей о прошлом, и тогда пускался в самоанализ, так свойственный русскому человеку. Действительно ли Альфред влюбился в него так давно, а он просто не замечал этого? А вдруг это его очередные игры ради собственной выгоды? Наедине с собой Иван часто вспоминал Холодную войну и никак не мог поверить, что та ненависть, сжигающая их сердца на протяжении почти сорока лет, была ширмой, фикцией. Может ли он лично, Иван Брагинский, положиться на человека по имени Альфред Джонс? Наверное, да. А на страну Соединенные Штаты Америки? Наверное, нет.Впрочем, международными отношениями пусть занимаются их политики, а между собой они как-нибудь сами разберутся. – Вань, а почему у тебя на небе звезд не видно? Брагинский кинул на Альфреда недовольный взгляд. – Надеюсь, ты заметил это не сейчас, когда тебе следовало бы следить за дорогой. Джонс возмутился: – Конечно, нет! Я вообще-то вижу, что ты уже носом клюешь, и энергетики тебе не помогли, поэтому везу нас домой. Иван парировал: – Это все вино. Твое, между прочим. Мое так на меня не действует. Альфред предпочел пропустить это мимо ушей, ожидая ответа. Брагинский задумался. Когда он был в столице, то действительно не обращал особого внимания на небо. Слишком много суеты, безумно срочных дел и прочей ерунды, не позволяющей остановиться и посмотреть наверх. Да и что там искать-то, почти всегда все заволочено облаками и московским смогом. На природе, конечно, было иначе. Иван мог часами сидеть на террасе, наблюдая за звездами. Давно он не выезжал за город, а надо бы. Можно даже Альфреда с собой взять, если он там не умрет от скуки, конечно. Любимая дача Брагинского находилась в глухой деревне без интернета, и была окружена лесом со всех сторон. – В твоих мегаполисах тоже ничего не видно. Свет от фонарей, да домов отсвечивает, вот почему. Джонс удовлетворенно кивнул. – Тогда это повод поехать туда, где их можно увидеть! – С чего такое стремление к астрономии? – поинтересовался Брагинский, лениво зевая. Какой бы приятной ни была эта поездка, свою огромную кровать он все же любил больше. – Всегда хотел сравнить, отличается ли твое звездное небо от моего. Иван фыркнул: – Конечно, отличается. Мы на разных широтах находимся, поэтому и созвездия видим разные, – обратив внимание, что они уже подъехали к дому, Брагинский добавил: – А в чем, собственно, проблема? – Да ни в чем. Просто часто глядя на небо, тебя вспоминаю, нашу космическую эпопею. Разве не романтично? – Альфред вскинул голову и посмотрел наверх. Солнце еще не взошло, но уже виднелось из-за облаков, и небо почему-то приобрело лиловый оттенок. Джонс хитро улыбнулся и запел: Lilac sky eyes looking in mine I feel like I might sink and drown and die* Брагинский задумчиво сдвинул брови. – Вроде бы у этой твоей Тэйлор Свифт про голубые глаза поется. Джонс радостно всплеснул руками: – Ты знаешь песни моей любимой кантри-принцессы! Иван, копаясь в телефоне, чтобы завершить аренду машины, уточнил: – Я тут не при чем, они сейчас звучат из каждого утюга. Альфред довольно хихикнул и чмокнул Брагинского в нос, не обращая внимания на его недовольство. – Не оправдывайся, я уже представляю, как ты сидишь дома в одиночестве и слушаешь Тэйлор, думая о том, какой я у тебя gorgeous*! Закончив с каршерингом, Иван вышел из машины и обратил на себя внимание Джонса, который тихонько мурлыкал вспомнившуюся ему песню себе под нос. – Пошли уже, Американ Бой! Альфред кивнул и беря Брагинского под руку, заметил: – Эту песню я тоже знаю. Какая же она прекрасная, в ней ты будто признаешься, что ждал меня всю жизнь! – Ага, как же. Иван не хотел признаваться, даже самому себе, что так оно, наверное, и было.