Встреча

Белая намокшая майка прилипает к явному рельефному прессу, придавая Коле ту самую мужественность, о которой он так мечтал до поездки. Федя душит в себе желание рвать и метать, возможно, пустить дождик по щекам и беззастенчиво разораться, ведь его чертова исчезнувшая коса привычно не подпрыгивает в воздухе при ходьбе. Он запускает дребезжащую руку в едва отросшие белесые огрызки. — Только скажи, кто это сделал… — шипит Федя, морща лоб. — Забью автоматом калашникова, и глазом не моргнув. Слышится роднейший слуху смех, и он, кажется, только сейчас осознает, сколько по нему грезил. Коля сильно жмурится, задирая голову до хруста в шее, и склоняет ее на бок. Прошел только год, но Феде кажется, что у того голос изменился. — Знаешь, Федь, насилие — эт плохо! — назидательно уверяет Коля. — Особенно по отношению к нашему парикмахеру Федоту. Мужик он за-ши-бись, клянусь и мамою, и папою… где б он ни был, и… та я не жадный, чем угодно. Федя сглатывает престранную ревность, разрастающуюся где-то в чреве, и сдержанно соглашается. Но обещает себе пройтись и по его затылку холодным оружием, если услышит это еще раз. Потому что он ждал его уж слишком долго, чтобы выслушивать какие-либо комментарии в адрес некого Федота. Он приближается, по-идиотски растягивая уголки губ. — Дома… расцелую. — Надтреснутым голосом обещает Федя, прижимаясь ухом к чужой груди. Улыбка выглядит больной, насколько широка. Коля нарочито громко посмеивается, отодвигая от себя худощавые плечи и настаивая на прекращение этаких шуток. Не изменился, с плохо скрываемым счастьем думает Федя. Все также смущается! Не людей — плевал он на них, — может, себя. — Расцелуешь… — проговаривает Коля, скрывая запунцевевшие щеки майкой и оттирая ею пот со лба. Федя сдерживаться — профан, сжимает его прохладную ладонь и подносит к своей шее. — Так, что останется след губной помады. — Где вычитал? — хмыкает Коля обыденно по-доброму, потирая об друг друга огрубевшие пальцы. — И, Федь, не здесь, ну, ей-богу. Волос теперь не в избытке, с девочкой не спутают, итог — изобьют. — Ты за меня не вступишься? — иронично высоко тянет Федя, приподнимая брови. Коля фыркает, оглядываясь. На перроне густо, но менее разнокалиберно, чем в иные дни: толпятся преимущественно его безволосые товарищи да их матушки с красавицами-женушками. Ему, конечно, судить сложно, хотя бы потому что в их эксцентричном дуэте женушка скорее он. — Не, ну вступлюсь конечно, — отмахивается Коля. — Но это не значит, что всех ушатаю махом. Ты ж понимаешь? — Нет, — он отвечает честно. — Не слишком. — Тюю. Ну и фиг с тобой. Пошли в машину, мать приехала. Может еще подгонит что-нибудь выпить. *** В салоне древней ласточки до тошноты душно, и Мария Ивановна сердечно извиняется, за то что не догадалась вовремя отогнать машину в тенечек, но Коля только руками машет и смеется. — Слушай, мам, я в таких условиях побывал, что так и остался бы здесь спать. И ел бы с коврика. — Глупости не говори, Колюш, — она улыбается. — Мне ее в мойку надо. А тебя я и дома с ковра покормлю, если привычка осталась. Коля захохотал. Федя чуть хмыкнул и посмотрел в окно: да уж, ему лучше помалкивать о невыносимости жары. Он ушанку-то снимает в конце апреля, и то не шибко понадеявшись на совесть климата и далеко ее не убирая. — Мальчики, — Мария протягивает через сидение бутерброд в пластиковой коробке. — Он там раздвоенный на два треугольничка, ну, что сказать, американские бутерброды. Перекусите сейчас, а дома поляну из холодильника достану, подивитесь. Говорила Колина мама быстро и моментами даже неразборчиво, с чем у медлительного Феди были некоторые проблемы. Он кивает, принимает из рук Коли часть сендвича и откусывает. Соленый огурчик. Фу. — Мамунь, да ты че, если б меня так в армии кормили, я б уже оброс обратно. А одни петухи у меня на голове, — он взлохматил волосы и улыбнулся. — Потому что обеды, завтраки и ужины были непитательны! Во, слухай, помнишь мы у тебя дома были, — он обращается уже к Феде, толкая его кулаком в плечо. — Мамочка твоя листья с капусты теребенила, а эту, центрифугу, ну, типа, сердцевину в мусор выбрасывала. — Кочан? — спокойно осведомляется Федя. — Во-во, — кивает Коля, переставая крутить воображаемую юлу руками. — Вот адекватные люди его выбрасывают, а нам из этого суп варили. Федя сморщивается. Мария Ивановна на секунду теряет дар речи, но надолго ее не хватает. — Упасть и не встать. Изверги! — Еще у нас одна заварка майского чая на один таз была. И сироп из крыс. — Ладно, не гони, — хмурится Федя, и Коля хохочет, хлопая его по плечам. — Ну-ну! Надо было со мной идти, вот тогда бы и поговорили! А теперь ты обречен слушать мои байки дни напролет и верить наслово, солнце! — Мне семнадцать. Меня бы не взяли. — А моего троюродного дядю по папиной линии в пятнадцать загробастали, — Мария пожимает плечами, выкручивая руль одной рукой и другой вертя подъемник до упора. — Жарень такая, щас умру! Мальчики, откройте и сзади, ей-богу, закоптимся и в самом деле. — Федю продует, — говорит Коля. — Потерплю. Федя хмурится и возмущенно смотрит на него, но молчит. В голове вдруг проскальзывает мысль, что Коля сам его от армии отмазывать будет. Сразу, как придет повестка. *** — А выпить все-таки не принесла, — вдруг вспоминает Федя, укладываясь на бордовый колючий плед, нагревшийся от солнца. Каркас кровати прогинается, требуя хоть малость сострадания, но, так и не дождавшись, затихает. Коля возвращается с кухни с квасом и лимонадом в двух руках. — Блин, да? Я и забыл. Ну, не страшно, будем перебиваться пивом для малышей. И то нет. Ты не любишь. — Не люблю, — Федя кивает. — Горьковатый вкус. — Че ты брешишь? Напиток моего детства. Квас же. Я его литрами у бедных тетенек за прилавками скупал. — Почему бедных? — А вокруг них вечно пчелы жужжали, на сладенькое слетались, а я в детстве чуть что давай слезы точить. Как же, мамочка, они же кусачие, пчелки же жалко оставляют и умирают. Федя фыркает, прикрываясь рукой. Это ж где такое видано. — Так ты из-за пчел волновался? — А за кого? — За тетенек. — Аааа… да ну тебя… от укуса пчелы еще никто не умирал кроме самих пчел. Коля садится рядом и протягивает продолговатый прозрачный стакан лимонада. Федя замечает небольшой логотип кока колы и хмыкает: крышки собирал, что ли, и сдавал для приза? Он отхлебывает и зажмуривается от удовольствия. — Буратино? — А как же. Вкусно, скажи? — Очень. Спасибо. Они опираются о стену с пожелтевшими от времени обоями плечо к плечу и осознают присутствие друг друга. Целый год, сначала тянувшейся вглубь океана и осевший на дне, и его мучительное продолжение, когда из морской пучины приходилось выплывать, подошел к концу. Они рядом. Он здесь. Изменившийся не на шутку даже несмотря на лишение девяноста процентов волос. Пошире в плечах, на пальцах появились твердые мозоли — совсем как у Феди от игры на гитаре — и взгляд разномастных глаз менее рассеянный. Федя не знает, как ему привыкнуть к изменениям, но понимает, что придется: во всем остальном он остался собой, что не могло не радовать. Они долго молчат, пока Коля не подает голос. — Ты знаешь… марш — очень красиво. Красиво и лично для меня, конечно… правда, до того момента, пока я ноги в кровь не сбивал. Тогда было не до… не до, как ты говоришь… эстетики? Только больно. Тогда я подумал, что для каких-то вещей… — Лучше оставаться сторонним наблюдателем? Я понял. — Я хотел туда. — Я знаю. Но не хотел бы вернуться? Коля минуту думает, уставившись куда-то в пол, и качает головой. Федя понятливо кивает. — Тебе не должно быть стыдно. Это не твое, этим все сказано. Я так вообще проплачу, разворотив государственную казну в лице моего отца. Коля фыркнул. Федя улыбнулся. — Ты ж мое солнце. А отжиматься когда учится будем? — Отстань. Мне и без этого отлично. — А как, Федя? У тебя руки еще от недостаточной нагрузки сами не ампутировались только из-за гитары! — Помолчи, а. — Бэ! Давай-ка упор лежа! ***