Часть 1
15 мая 2020 г., 23:32
Сухие угловатые ветки деревьев больно в кожу впивались и корой о ладони тёрлись, будто умоляли не отрывать их от матери. Я уверена была, что печальная песня тресков не только меня настигла, в думу печальную погружая, оттого и звонкие девичьи голоса с весёлыми перезвонами хохота стихли. Безмолвно жалея каждую веточку, мёртвым тельцем погибавшую в корзинке, я молила Природу простить вторжение в её покои.
Земля ещё хранила зимний холод, оттого под ногами было твёрдо и грязь не норовила в валенок запрыгнуть. Чем дальше был островок с сухими деревьями, тем громче снова звучали голоса, изредка переходившие в пение.
— Скоро Купала! — воскликнула Настасьюшка, поправляя платок узорчатый.
— Ой, девочки, с женихами все будем… — мечтательно улыбнулась Марфушка, обменявшись задорной улыбкой с Настасьей.
— А наверняка не узнаешь! Гадать надо, — заметила черноволосая девушка.
— Хоть гадай, хоть нет, а традиции всё за нас придумали, — Настасья любила рассказывать нам что-то, с таинством собирая девушек в кружок. Здесь не было лишних или каких-то не таких. Никто не обижал даже бедняжку с бельмом на глазу. В деревне живи да врагов не наживай. — У воды под полной луной опустимся, взглянем, огоньком проведём над гладью — и мигом всё увидим.
— А если ничего не покажет? — с сомнением поинтересовалась я, удобнее корзинку перехватывая. Обычно я молчала при таких разговорах, поэтому от удивлённых взглядов Настасьи и Марфушки как-то ещё более неуютно сделалось.
Девушки резко замолчали, головы опустив. Никто не знал, правду ли бабулины россказни источали. Много любил народ рассказывать, а чего не хватало, то додумывали, поэтому мои слова в каждом сердце осадком взгромоздились.
— А если не покажет, — выставила вперёд грудь Марфа, выбегая вперёд перед ошеломлёнными девушками, — то я сама приду в избу к Димитриевым родичам и скажу: вот вам и невеста! — светлое лицо важно надулось и выпучило глазки.
Девушки звонко засмеялись, тут же забывая горькие думы. Я слегка улыбнулась, невольно набравшись уверенности Марфовой. Хорошо всё-таки с подругами.
— Ярило спустится и будет вместе с нами кружить хоровод, — сказал кто-то из ручейка девушек. И все снова засмеялись.
— Ох, дорогая, боюсь, что до танцев Светлому дела нет, — протянула я под тихие вздохи. — Ему бы мужиков уважить и костры разжечь по всей земле, а не про любовь распевать, в юбках путаясь.
— А вдруг ему тоже любви надо! Мы дадим! — встрепенулась Марфа. Но никто не разделил её предложения.
— Евсевушка, что-то ты пригорюнилась, будто пять зим назад замуж выдали тебя не по воле, — грустно протянула пухленькая Дуняша, нагибаясь за сухими палочками под ногами.
— В избе пятеро ртов ждут, я, а с вами пою и пляшу, — кивнула серьёзно я, а потом все дружно расхохотались, хватаясь за руки и заводя песню про суженого-ряженого, который в волка при луне обратился.
Настасья слишком внимательно и остро глядела на меня, а я отворачивалась, с улыбкой подпевая подругам. Что-то шептала себе под нос девушка. А может, мне всё и показалось. За спиной треснула щепка, но в кустах никого не оказалось.
— Пойдёмте-ка назад, солнце уже садится, — предложила Настасьюшка, подхватывая под локоть Марфу. И мы ушли, оставляя за собой густую тишину.
***
В деревне было шумно: дети бегали с ленточками под весёлый лай собак. Мужчины гремели топорами, возводя новую избу. Людей становилось всё больше и больше в нашей дружной деревеньке, поэтому все с радостью трудились ради общего счастья. Ручеёк девушек с корзинками плавно лился. К некоторым подбегали местные парни и шутливо целовали в щёки. Ко мне тоже прилетели широкие губы, и я едва успела увернуться и не выронить корзинку. Богдан хмуро улыбнулся, покачал головой, но приставать не стал, увлекаемый за руки друзьями. Его глаза ещё долго на меня смотрели, пока не скрылись за берёзой. С Богданом мы, как и со всеми, росли с самого детства вместе. Здесь каждый друг друга знал, как свою пятерню. Но этот, нет же, именно ко мне привязался, за волосы длинные дёргая. Сначала мне шумно это не нравилось, а потом я тихо смирилась, из-за чего интерес у юноши как солнцепёком отбило. Однако, на кисти руки до сих пор хранила браслет подаренный. Совсем чудной: с зелёненьким камешком и травянистыми нитями. — Это чтобы всякая нечисть не украла тебя до нашего счастья, — с придыханием заявил в детстве Богдан, доверчиво серыми глазками на меня глядя. Мне же как-то дурно сделалось, будто в этот момент какая-то связь оборвалась. С ничего стало плохо, слёзы навернулись. — Ну чего же ты? — глупо хлопая ресницами, спросил мальчик, мои ладони в свои взяв. — Так сильно рада? Это же традиция. Я лишь разрыдалась и домой убежала, промочив подушку до дерева под недоумённый взгляд отца. Мужчина объяснил, что оберег, подаренный от чистого сердца, — вещь ценная, поэтому, даже если Богдан мне не нравился, то не обязательно отвергать такой дар. На следующий день я извинилась, а потом мы обнялись, больше разговоров о призрачном будущем не затевая. Парень с того дня ко мне не приставал: затаился до времени. В ночном сумраке я едва нашла отцовскую спину, разгорячённую от труда. С разбегу я запрыгнула на него, весело хохоча и щекоча мужчину. — Ай, девка! — хохотнул друг отца, продолжая работу, весело покачивая головой. Из детей у него было три сына и ни одной дочки, о чём он постоянно и жаловался. А мужики у виска пальцем крутили, ведь сын для мужчины — это самое дорогое. «Но для счастья сердечного всё-таки дочурку бы…» — стоял на своём он. В домашней избе мы поели. Отец рассказывал о стройке, которую должны были закончить до Купала. — А вы чем забавлялись, девицы? — хитро сверкнул глазами отец, мозолистыми пальцами выплетая шнурок. — А что юным девушкам ещё делать, кроме как веселиться? — хмыкнула я, поневоле начиная дрожать. — Верно, ваше дело — это хороводы водить и песни петь, покуда достойный жених не объявится, — спокойно проговорил отец, верно, вспоминая прекрасную в своей юности мать. Она умерла, утонула в болоте давно. Мы не очень любим вспоминать о ней. — Тогда уж будь добра за домом следить. От отцовских слов как-то не по себе сделалось. Ещё и мысль о матери осела. Я неумолимо взрослела, упуская из мягких пальцев что-то важное — детство. Оно летело, разбиваясь. И я не могла его поймать. Но не может же судьба быть настолько проста! Да, в нас веками вкладывали эту традицию: муж — работник, жена — хозяйка. Но я… — Чего нос повесила? Лучше поди коров проверь… Деревня лежала в тишине, даже собаки спали. А меня на озеро тянуло. В одной рубашке и накинутом отцовском плаще я босыми ногами ступала по колючей молодой траве. Было так тихо и спокойно, что собственное дыхание слишком громким казалось. На берегу мерно плескалась вода, находившая на песок. Лёд ещё едва только растаял, поэтому озеро здорово поднялось, подтапливая рыбацкие домики и пристань. Деревянное крылечко почти было в воде. Изредка набегавшие волны расплывались на дереве и соскальзывали с краёв с глухим бульком в воду. Чуть поодаль были натянуты рыбацкие сети, внушительно возвышаясь над водой. По лету их становилось ещё больше. Я долго смотрела на луну, ярким пятном светившую прямо в гладь озёрную, отражаясь. Пятки начинали замерзать, поэтому я уже было поспешила в избу, как неожиданно сети вздрогнули и натянулись. Ноги ослабли от испуга и изо рта вылетело громкое «ох». По воде пошли большие круги, всё забурлило. Вряд ли это какая-то большая рыба. Из самого центра водяного круга что-то вылезло. Затуманенным зрением я признала очертания мужского затылка, отчего сердце судорожно забилось. Вода вовсю плескалась, ледяными каплями облизывая ноги и будто приглашая меня зайти. Затылок обернулся, и при свете луны мне открылось юное лицо, перекошенное в страхе. Наверное, я так же смотрела на него, полная неожиданного смятения. А ещё его глаза светились рыжим огнём. Голова снова отвернулась, появились плечи, и воду затрясло. Создание шипело и извивалось, с головой уходя под воду и снова возвышаясь над ней. Густые брови опустились, а глаза блестели. Наконец, голова обратила свой взгляд на меня, будто безмолвно прося о помощи. И меня какими-то силами потянуло в воду. Сбросив отцовский плащ и приподняв рубаху, будто это могло что-то изменить, я сделала первый шаг и ощутила иглы, вонзающиеся в ноги. Медлить было нельзя, поэтому я поспешила, невольно морщась от ощущения вязкого ила под ногами, который расплывался, стоило только ступить на него заледеневшей пяткой. Что-то обнимало мои ноги, и я старалась не думать об этом, глядя только в огненные глаза. Всё казалось каким-то нереальным, даже лес заинтересованно склонился над гладью озера. Когда я оказалась рядом с пойманным, то не смогла ничего разглядеть во мраке воды. Но сильные руки схватили мои и погрузили их в холод, подводя к твёрдому металлу. Отцовские крючки. Такие делал только он — хитроумные, захлопывающиеся и большие. Пальцы случайно мазнули по оказавшейся горячей коже, отчего юноша вздрогнул и выдохнул. Боль и страх исказили его лицо. Он каким-то странным образом полулежал в воде, поэтому пришлось нагнуться ещё ниже. Нащупав заветный выступ, я с силой отогнула его ногтем. Механизм щёлкнул, выпуская верёвки. Я подняла глаза на юношу, затихшего совсем то ли от боли, то ли ещё непонятно от чего. Он затравленно смотрел на меня, почти не дыша. Он испугался. И я тоже испугалась! — Ты ранен? Тебе нужно… — но не успела я договорить, как он вновь ушёл под воду под мой вскрик, а всего спустя мгновение его уже не было рядом. В нескольких шагах вода зарябила и снова появился круг. А потом ещё и ещё, они удалялись в сторону луны. Кого я спасла? Со скоростью ветра я вылезла из воды, чудом не напоровшись на ещё один крючок и не запутавшись в сетях. Устало рухнув на песке и завернувшись в совсем не согревавший плащ, я подняла руки к глазам. На них была кровь. Меня чуть не стошнило, пока вода бережливо слизывала с рук успевшую застыть кровь. Холод мешал быстро скинуть с себя бремя и спокойно уйти, поэтому я заторможенно продолжала стоять на берегу и смотреть вдаль. Но никто не вернулся. На следующее утро я успела позабыть о ночном происшествии, пока взгляд не метнулся к ногтю, от которого откололся кусочек. Всякое бывает: может, по невнимательности оставила его случайно среди сухих веток. И озеро мне приснилось… Вот только на самом пороге дома лежали водоросли и морские цветы. Сердце зашлось, а странный подарок я смахнула ногой в кусты как раз тогда, когда отец отправлялся на стройку. Сухо поцеловав меня в лоб, он ушёл. А я ещё долго смотрела на его спину, пока над головой не пропела птица. В избе я судорожно думала, что же делать дальше. Бабушки часто рассказывали о всякой нечисти, которая водилась на доброй земле наравне с людьми. Но никто в них особо не верил, поэтому жизнь ослабевших созданий держалась буквально на хилых воспоминаниях тех редких людей, оставшихся живыми после встречи с чудищами. Но если кто-то увидит потустороннего один раз, то теперь ему навсегда открыт мир, полный неизведанного. От бурно кипевших мыслей казалось, что вокруг шепчется кто-то ещё. Из-за этого дома находиться стало просто невыносимо, и я поспешила в поле. Косой работать всегда было тяжело, но под песни подруг дело шло быстрее. Тут работали и взрослые женщины с детьми, гоняя коров с сохой. Мозоли на ладонях начинали лопаться при каждом движении, а ещё в животе что-то нервно крутилось. Когда маленькая капля крови скопилась в лопнувшей коже, то я вспомнила чужую кровь на своих руках. Это было невыносимо. Девушки, заметив моё странное состояние, пытались развеселить разговорами и мечтами о предстоящем празднике. Да только перед огненным днём есть традиция, о которой шумно не говорят. Седмица русалок. В этот день озёрная нечисть набирается сил, хвосты в ноги обращая, и ходит повсюду, наводя ужас. Многие пытались задобрить непредсказуемых созданий, но не у всех получалось. Поэтому мурашки ощутимо по затылку скользили. Когда новый участок для летней посадки был по форме готов, то я тут же сбежала под смурные взгляды девушек. Это было неправильно. Всё было неправильно. Но в сердце мне засел взгляд огненный. В корзинке лежал хлеб и кусок сыра, завёрнутый в ткань. Меня снова несло к проклятому озеру, над водой которого поднимался туман. В этот раз я ушла подальше от пристани, совсем далеко, где даже берега песчаного не было — сразу трава. Сев на поваленное дерево, я с придыханием ждала. Нечисть всегда, по рассказам, знает, когда ей нужно явиться, когда её кто-то зовёт. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в яркие цвета. Весенние закаты по-настоящему красивы. В вышине возвращались назад птицы, весело галдя. Засмотревшись в небо, я не сразу услышала звук взволновавшейся воды. А потом меня дёрнуло. Подтянувшись на крутом берегу, на меня смотрел он. Оно. Огненные глаза с какой-то опаской изучали моё лицо. В этот раз черты лица незнакомца казались мягче из-за света, который неумолимо убавлялся. Подстегнув себя и расхрабрившись, я подвинула к удивившемуся лицу корзинку. — Ты ранен, верно? А ещё зима была, у рыб спячка. Если ты один из… Из них, то ты, должно быть, очень голоден, поэтому запутался в сетях… Неожиданное рассуждение, вырвавшееся из запутывавшихся губ, заинтересовало создание, доверчиво придвинувшееся ближе. Он не смотрел на еду — лишь на меня, а я упрямо не отводила взгляда, пытаясь запомнить диковинные черты. Он был совсем не мокрым, будто не только что выбрался из воды. Растрёпанные волосы смешно светились ореолом закатного огня, совсем как у деревенских парней. Тоже рыжие. Я усмехнулась, осмелев. Он выглядел даже младше меня! А ещё круглые глаза, такие большие… Аккуратный вздёрнутый нос и детские губы. — Кто же ты такой? — спросила я, пододвигая корзинку ещё ближе, печально улавливая мысль, что он такое, может быть, и не ест… Вдруг лицо скривилось, и он плюхнулся в воду. Я подползла ближе к краю, выглядывая силуэт в воде. Но только он уже в следующее мгновение снова вылез, чудом не столкнувшись с моим лицом. Мы буквально дышали друг другу в губы… Нет, он не дышал. И не моргал, поражённо застыв на месте. Не так я себе воображала жуткую нечисть. Стоило мне только поднести руку ближе к нему, как он поджал губы и скривился, шипя. Я подобралась, снова присаживаясь на полено, а он взобрался на берег и сел. В сумраке блестел самый настоящий рыбий хвост, только диковинного цвета. И переливался весь, сверкая. Так красиво. Чуть выше начала хвоста виднелся шрам — от того крючка. Русал тяжело смотрел на меня, прижимая к себе руки, а потом указал на мою руку. — Что? — смутилась я. — Ты не умеешь разговаривать? Огонь в глазах как-то опасно полыхнул, и я вспомнила, с кем имею дело. Сделалось жутко опасно. Он с лёгкостью мог бы схватить меня за ногу и утащить в воду. И никто бы не вспомнил обо мне. Я поёжилась, собираясь уходить. За спиной будто кто-то зашептался, но, обернувшись, я никого не увидела. Только русал как-то недовольно воззрился на макушки деревьев, хмыкая. Но, встретившись с моим, его взгляд как-то смягчился. Он опасливо протянул руку к корзинке, доставая из неё ломоть уже затвердевшего хлеба. Едва я с удивлением успела отметить полупрозрачные перепонки, как он кивнул и упал назад в воду, скрывшись. Я зачем-то рванулась за ним, чудом не свалившись с обрыва. Дура. Посмеявшись над собой, я отправилась домой, оставив корзинку на берегу. Отец уже дома, поэтому не стоит ему думать, что я зачем-то уносила еду. По дороге я рвала первоцветы, будто в жалкое оправдание своему уходу. А сердце всё-таки радостно стучало. Со временем я стала приходить сюда всё чаще, с нескрываемой радостью встречая его снова и снова. А под дверью появлялось всё больше цветов. Русал с удовольствием ел под моим ровным взглядом. И как он ел! Отрывал от хлеба совсем маленькие кусочки, принюхивался, мочил их в воде и только потом ел. Понятно теперь, почему он такой худой — с такими вкусами и манерами! На моё замечание он поперхнулся, а потом снова продолжил есть, ещё медленнее, изредка на меня поглядывая. Скоро я осмелилась садиться рядом с ним, свешивая ноги с невысокого обрыва, пятками его хвоста касаясь. А создание забавно дёргалось каждый раз, когда я неловко покачивалась в сторону воды. В один из таких разов он схватил меня крепко за кисть руки. У него была холодная кожа, как будто бы к самой воде прикасаешься. Но в то же время на ней не было какой-то противной слизи, о чём повествовали бабушки. Русал оправился от зимнего голода, поэтому немного округлые щёки тут же залились, кто бы мог подумать, румянцем, стоило мне второй рукой развернуть и растопырить его ладонь, чтобы рассмотреть причудливые плёнки между пальцев. Неловко опустив руку Русала, я потупилась, не осмеливаясь поднять взгляда. — Зачем ты меня мучаешь? Создание дёрнулось, продолжив пристально смотреть на меня, — я это чувствовала. — Только о тебе все и мысли, а я даже твоего имени не знаю, — недовольно шепнула я скорее себе, нежели созданию. Лицо склонилось ближе, с интересом заглядывая в глаза. — Меня зовут Инду, — прошелестела вода, и я чуть не упала от неожиданности, подхваченная сильными руками. Я ухватилась за широкие плечи, часто задышав. Русал улыбнулся впервые, и я заметила острые клыки в уголках рта. — Ты разговариваешь? — юноша кивнул, чуть склонив голову вбок. Он аккуратно снял с себя мои руки и отвернулся, шикнув от прикосновения к той, вокруг которой браслет был. — Почему тогда молчал? — Боялся, — признался Инду, откидываясь на траву. Под солнцем его кожа сияла какой-то неестественной бледностью, красивой, ровной. Вокруг плеча странные символы крутились, порой даже казалось, что они под кожей двигаются. Такого я никогда не видела, поэтому с трудом сумела взгляд отвести. Голос Инду был мягким и уверенным, что совсем не сходилось с его внешностью. А рыжие волосы добавляли ещё более какого-то мальчишеского, деревенского и простого. — А меня Евсевия зовут, — усмехнулась я, уходя. Накануне русалочьей седмицы мы с девушками распрощались, обмениваясь амулетами. Такая была традиция: защитные узелки с травами развешивали по всей деревне, самые хорошие плоды и куски мяса относили глубоко в лес, на деревянный стол скидывая. Здесь же и весенние цветы лежали, хилый папоротник. Завтра начиналось лето. Завтра начиналось мракобесие. Ночь будто стала темнее во сто крат, совсем как зимняя. И холодно так же сделалось. Одной в хате дурно становилось: отец уехал в город ещё с неделю назад за новыми орудиями для постройки дома, поэтому за него мне оставалось лишь молиться Природе. В первые дни было не так жутко: завывало страшно, но подруги вокруг успокаивали. Было принято приходить друг к другу на рассвете и сидеть до заката. Подруги заговорщески перешёптывались, изредка на меня поглядывая. А потом Марфа не выдержала и спросила, оттолкнув ладони Настасьи: — Куда ты постоянно уходишь, Евсевия? У меня из рук чуть миска с травами не выпала. Собравшись, я поставила её на место, понимая, что подруги что-то видели или знают. Холодный пот покрыл спину. А может… В окно неожиданно ударил резкий порыв ветра, будто чья-то рука настойчиво постучала. Настасьюшка стушевалась: — Вечереет, нужно уходить. И они ушли. Марфа оставила странный взгляд напоследок. Я не могла заснуть: луна прямо в глаза светила, как не ворочайся и не прячься. Уткнувшись носом в меха, я пыталась безуспешно согреться. Хотелось развести огонь, но тратить брёвна было жалко. Я без конца думала об огненных глазах и длинном хвосте, который обвивал мои ноги. И я не могла пошевелиться. На затворках сознания я слышала чьи-то недовольства и тихий шорох, а потом зажглась печь и стало тепло. Я заснула.***
Утром в дверь кто-то настойчиво постучал, и мне не оставалось ничего, кроме как с громким вздохом прошлёпать голыми пятками по полу и с удивлением увидеть Богдана на пороге. Парень подрагивал от холода, поэтому я поспешила за плечо затащить его в избу. Я оглянулась по сторонам, на секунду задерживая взгляд на черневшем в дали лесу. Где-то там… — Евсевия, чего примёрзла? — хмуро спросил Богдан, уже наливая себе молока из кувшина. Со вздохом я прикрыла дверь, бросила последний взгляд в грязное оконце, а потом принялась гостя разглядывать. Румяные щёки задорно блестели от холода, и на них появилась лучезарная улыбка, когда Богдан закончил пить. Отставив стакан в сторону, он приземлился на лавку, чуть не свернув мою любимую вазу с цветами. — Не рада меня видеть? — самодовольная ухмылка тут же сползла с лица юноши, когда я спокойно обошла его и принялась умывать лицо водой из бочки. Ледяная, она остужала горящие щёки. За окном я увидела оранжевый огонёк. — Не ожидала, что ты придёшь. Богдан пожал плечами, не сразу находя слова, чтобы ответить. Он как-то нервно поёрзал, и мне это совсем не понравилось. — Ты всё ещё носишь мой браслет, — заметил хитрыми глазками юноша, откидываясь на стену спиной. — Погода ужа… — Зачем ты пришёл? — перебила я Богдана, который нарочито оттягивал какой-то момент. Он точно не хотел что-то говорить. — Если тебе нечего сказать, то возвращайся домой. Седмицу русалок лучше пережидать с семьёй, — последнее прозвучало слишком обиженно и тихо. Я не знала, как долго отец ещё будет странствовать. Всё, что мне оставалось, — это надеяться, что всё хорошо. Несколько мужчин с нашей деревни составили ему компанию, поэтому переживать особенно не было за что. Но женское сердце — дурацкое. — Твой батюшка договорился с моим отцом. У нас будет свадьба, — совсем по-простому заявил Богдан, бросая на меня неуверенный взгляд из-под ресниц. Видно, моё лицо от ужаса так изменилось, что парень со страхом поспешил встать и усадить меня к себе на колени. Мне вдруг сделалось противно. Руки сами в чужую грудь упёрлись. — Никакой свадьбы! — громко вырвалось с губ, подхваченное звонким смехом Богдана. — Пока что, конечно. Но я поймаю твой венок на Купала, Евсевия, клянусь, — приложив ладонь к груди, пообещал парень. На его губах расцвела мягкая улыбка. И эта улыбка была всё ближе и ближе, и вот уже… Стекло окошка неожиданно бахнуло, а потом разлетелось на кусочки. Я вскрикнула, тут же на ноги вскакивая. Богдан же цокнул языком, лениво поднялся. Увеличившись в плечах, он пытался найти разбойника, выглядывая из разбитого окна. Холод тут же влетел в избу, потушив огонь. Мне резко сделалось стыдно. — Никого. Должно быть, нечисть развлекается, — пожал плечами парень. — Ты можешь пожить у нас… — Нет, спасибо, — прокашлялась я, смущённая таким предложением. В голове совсем некстати звонкий голосок Марфушки пропел что-то, но я отмахнулась от него. — Как знаешь, — Богдан как-то неловко и резко притянул меня к себе, порывисто обняв за плечи, поцеловал в макушку. Он до самого вечера вертелся под ногами, мешая готовить и убирать. И меня это раздражало. Злые взгляды Богдан не понимал, прямые слова пропускал мимо ушей. И без конца трепался. Как девчонка. «А я то… А я сё…» Не выдержав, я стукнула Богдана шваброй, словив дикий взгляд. — Если тебе не нравится слушать про лягушек… — Слушай, я горбачусь, а ты..! — Составляю тебе компанию, — пропел парень, ловко уворачиваясь от палки. — Лучше бы помог! — спина нещадно болела, на ладони зрела новая мозоль. Седмица русалок совсем не означала, что люди засыпали и ничем не занимались. Жизнь продолжалась, вот только становилась настоящим испытанием и для духа. — А ты лучше бы покормила меня, а то с самого утра и крошки в рот не клал, — деловито заявил Богдан, сложив руки на груди. Я вспомнила слова отца, резко ударившие в сердце. Почему женщины должны жить так? Чем мы провинились? Богдан снова увернулся от швабры и моей ярости и выскочил с пирожком за дверь. Не успела дверь за ним захлопнуться, как она снова задрожала под чьими-то уверенными руками. Косынка съехала набекрень, рубаха прилипла к телу. Со вздохом я резко отворила дверь, готовая высказать Богдану всё, что я думаю о нём и о свадьбе. Но там стоял не он. Яркие глаза с каким-то интересом и немым упрёком смотрели на меня. Инду неуверенно протянул мне свою ладонь, в которой буквально на моих глазах расцветал букет незабудок. От переживаний и неожиданной встречи голова потяжелела. Я охнула и чуть было не упала, вовремя пойманная сильными руками. Всё лицо русала выражало печаль и сострадание. И это выглядело так мило, что я не могла не прикоснуться к его щеке. — Наверное, я всё-таки потеряла сознание и сплю, — с улыбкой сказала я, прижимаясь горячим лбом к дрогнувшему холодному плечу. Тревожность на юном лице зашевелилась ещё больше, заставив меня криво усмехнуться. Меня лихорадило. Из окна дул ночной ветер, совсем недружелюбно кусавший пятки. Мутными глазами я видела русала, по велению которого растения сами вползали в избу, оплетая разбитое окно прочными стеблями. На них тут же вырастали цветы. И, кажется, они светились. Тут же стало тепло и светло. — Кто к тебе приходил? — мягко, но с явным любопытством спросил Инду, усаживаясь рядом со мной на кровати. Рыжий ёжик волос забавно переливался во мраке. Я точно сплю. Неожиданно меня разразило смехом, истеричным, слёзным. Я хохотала, ловко уворачиваясь от настойчивых ладоней Инду. Он с тревогой пытался поймать мои ладони, но безуспешно. — Что ж вы все от меня хотите? — прогремела я, ощущая, как всё веселье утекает. — Одному женитьбу, другому поесть, третьему… — Из глаз полились слёзы. Глаза Инду совсем округлились, руки так и замерли в воздухе. А потом эти самые руки меня ближе притянули, со вздохом моё лицо куда-то в шею холодную утыкая. Я с наслаждением обнимала кусочек льда, плавясь. Я была очень горячая, а Инду — такой холодный. — Я сегодня испекла пирожки, — с какой-то гордостью заявила я, пытаясь в странные глаза заглянуть. Во мраке они стали ещё ярче, как две маленькие свечки. Но я не видела в них что-то страшное и жуткое. Разве может чудище так ласково обнимать и успокаивать, с такой привязанностью в глаза заглядывать и, смущаясь, лепетать что-то? — Что это? — хлопнул глазами мой русал, чуть склонив голову. Я сошла с ума, точно. — Это как хлеб, внутри которого капуста. Инду ощутимо скривился, но ладонью из корзинки выцепил один пирожок, несмело откусывая целый кусок. Не моргая, я смотрела на него во все глаза, с интересом ожидая хотя бы слово. Но русал лишь поперхнулся, пряча лицо в сгиб локтя. — Извини, — прокашлялся он, — я… Не могу такое есть. Но вроде же ведь вкусно… — Не потому что невкусно! — поспешил заверить меня Инду. — Я просто не могу. — Но у тебя же ведь такие клыки! — с непониманием заключила я, заставляя бедного русала побледнеть ещё больше. Он вмиг изменился, насупившись. Под глазами залегла тень, а от былой беззаботности ничего не осталось. — Я не чудовище, — тихо сказал он, уменьшаясь в плечах. Мне ничего не оставалось, как сесть рядом с понурившимся юношей, положив ему голову на плечо. Так хорошо. Но тесто вокруг начинки он всё-таки съел, как-то расстроенно размачивая его в молоке. Это простое движение вернуло улыбчивую меня на землю. Как он вообще здесь оказался? И почему у Инду ноги?! Я отскочила от него так, будто в меня огнём полыхнуло. А в меня и полыхнуло — глазами его. В голове закрутился хоровод мыслей и вопросов. Но Инду продолжал невозмутимо спокойно смотреть на меня. — Почему ты пришёл сюда? — с придыханием спросила я, оглядывая теперь его фигуру с ног до головы. — Ноги принесли, — язвительно оскалился Инду, показательно отворачиваясь от меня. Гордый, однако. Только сейчас я заметила необычное одеяние русала. Широкие штаны, наподобие наших шароваров, заканчивались золотым поясом где-то выше живота, утягивая стройные бока. Полупрозрачная рубаха мерцала зелёными бликами, а воротник, ушитый оранжевыми и красными камнями, блестел под подбородком. Рыжую голову венчала странная корона с золотыми витками и живыми цветами. Невольно я залюбовалась, не в силах отвести взгляда. — Не смотри так на меня, пожалуйста, — вопреки всему пробормотал Инду, подпирая острый подбородок ладонью. — Почему? — Невыносимо быть не таким, как все вы. — «Вы»? — Люди, — вздохнул Инду, пронзительно глядя мне в глаза, будто это было очевидно. — Но ты же ведь такой… Такой… Красивый! Как ты… — не могла подобрать слов я, всё ещё изредка прищуриваясь, чтобы отметить сильные плечи и плоский живот под потрясающим изделием великих, должно быть, мастеров. — Ты правда так думаешь? — перебил меня русал, и его глаза тут же загорелись. Не успела я ничего ответить, как он подлетел ко мне, крепко обнял, залился румянцем и вылетел за дверь. Звонкий смех эхом блуждал под крышей избы. Я нахмурилась, прикасаясь дрожавшей ладонью к волосам. В них были вплетены цветы.***
Наконец, закончилась седмица, а за ней пролетело и ещё две. Ночью мы праздновали Купалу. К этому дню готовились все: и дети, и взрослые. Мужчины таскали дрова для огромного костра с изображением божества, женщины готовили лёгкие блюда, а девушки плели венки и вязали рубахи. Отец, к слову, тоже вернулся, довольно долго возмущался он на заросшее разбитое окно. Но я сумела его убедить, что нельзя трогать проделки нечисти, иначе весь род будет проклят. Отец почему-то такой глупости поверил. А ночью яркие цветы мягко светились, напоминая об Инду. Его невозможно было забыть. Я не видела его с того самого дня седмицы, размыто оставшегося в воспоминаниях сном. Но ростки цветов точно давали понять: это всё правда. Оттого щёки стремительно заливались. — Евсевушка, чего покраснела? — с улыбкой спросила Марфа, ловкими пальцами мастеря потрясающий венок из маленьких розочек и полевых трав. — Верно, о Богдане замечталась, — задумчиво предположила Настасьюшка, но не было в её голосе радости. Внимательные глаза стрельнули в меня так, что невольно захотелось поёжиться. Я ничего не ответила, слегка нервно улыбнувшись. Венок никак у меня не получался, разваливаясь в дрожавших руках. Покачав головой, Марфушка предложила свою помощь, но Настасья отговорила её, ведь это традиция: девушка должна сама сплести для любимого. Наверное, потому он и не получался, что перед глазами яркие огоньки горели. Вечерело. С горем пополам и волнением внизу живота я надела на себя длинную рубаху, края которой касались пят. Зелёный пояс под грудью натирал. И вообще, было душно. Девушки резвились на полянках в рубахах, длины которой хватало только для того, чтобы прикрыть бёдра. Поэтому, завидев меня, они косо покосились на длинный подол. — Любимый меня и такой полюбит, — усмехнулась я, пожав плечами. Но никто не оценил. Все пели и веселились, катаясь по траве или купаясь в озере. Я отсиживалась на пеньке, зарываясь пальцами в цветы и попивая дурно пахнувший напиток, от которого на лице сама по себе расплывалась улыбка и двоилось в глазах. Марфушка целовалась с кем-то под деревом, Настасья строила глазки парням у камина. Этот день должен был решить судьбу, подарить любовь. Но от взгляда на Богдана мне не становилось приятно — наоборот, мурашки бегали. Однако, чем больше я пила, тем меньше этих назойливых мурашек становилось. В какой-то момент я удивилась, почему сплела два венка, а потом покачала головой и рассмеялась, упав на траву. В небе сверкали звёзды так ярко, что приходилось щуриться. Ярило уже спустился на землю. Вдруг стало тише. Руки подруг подхватили меня за локти, а губы зашептали: «пора». Юноши уже спрятались на другом берегу, разожгли костры. И когда только успели? С печалью я подхватила свой хилый венок с незабудками и неторопливо побежала за резвыми девушками. Они долго и внимательно смотрели в воду, толкая друг друга локтями. А потом, когда видели лицо суженого, громко смеялись. Никто не плакал. Это счастье. Когда подошла моя очередь, то я смурно глядела в воду, ожидая какого-то чуда. Подруги тормошили меня за плечи, всё спрашивая что-то, но я не слушала, лениво отталкивая их. Наконец, ждать стало невыносимо, на поверхности воды появилось кольцо, будто кто-то камешек бросил. Выдохнув, я аккуратно погрузила венок на воду и подтолкнула его. Мне казалось, что он не продержится и нескольких мгновений и развалится. Но, на удивление, он оказался стойким. Настолько стойким, что поплыл в другую сторону. Нарочито радостно улыбнувшись подругам, я притворилась, будто увидела кого-то. — Я же тебе говорила, Евсевушка! — поцеловала меня в щёку Марфа. — Не торопись, — хохотнула я, перебирая светлые волосы подруги. Совсем скоро венки скрылись в тумане. Рассветное солнце обещало вскоре взойти, поэтому девушки ждали, затаив дыхание. Этот восход по традиции нужно было встретить с любимым. Я тоже ждала, как дурочка, весело подхватывая чужой смех и радость. Только в животе что-то глупо скручивалось. Наконец, из рощи послышались звонкие голоса, а потом из-за берёзок выбежала целая толпа юнош с венками в руках. Они подхватывали девушек, обнимали их и целовали. Прикрыв глаза, я всё ещё чего-то ждала. Чужой незнакомый голос шепнул на ухо «не бойся», и я забоялась ещё больше. Серые глаза Богдана зло сверкали. Он медленно приближался ко мне, а в руках не было ничего. Я хотела было обрадоваться, но только тревога опять с головой накрыла. Последние шаги парня получились слишком резкие. Скривившись, он дёрнул меня за руку и повёл куда-то за тёмные деревья. Я попыталась вырваться, но он был сильнее. Прижав меня к стволу берёзы, Богдан тяжело задышал, почти обиженно глядя на меня. — Ты специально толкнула венок в другую сторону, зная, где я! — оскалился он, впиваясь в мои бока ладонями. Я быстро завертела головой, позорно начиная рыдать от страха. Мне было страшно. Я была одна. — Не ври! Ещё и оделась, как… Как вдова! — рыкнул парень. Неожиданно он опустился на колени. Под моё неуверенное «что ты дела…» он схватился за край рубахи и рванул на себя. Ткань разошлась, обнажая ноги. Я отчаянно оттолкнула Богдана и рванула в лес. Кусок ткани остался в руках парня, поэтому рубаха порвалась окончательно, когда я оставила разочарованного юношу позади. Я рыдала навзрыд, не видя, куда бегу. Оставшийся клочок ткани едва прикрывал женское сосредоточение, поэтому пришлось протянуть её через горловину и подвязать пояс рукавами. Так она стала чуть длиннее. Слёзы застилали глаза, я бесконечно спотыкалась, больно наступая на корни. Ноги сами привели меня к тихой озёрной глади. Вдалеке горели огни, весёлым эхом смеялись девушки. Их любили. И они любили. От беспокойства меня трясло. Отец теперь не пустит больше в дом. Если не убьёт. Эта традиция работала веками, только так и строились семьи, ведь Мать-Природа всегда лучше знает, кто нужен тебе. Вековая магия древности пропитывала быт деревни, но сегодня она разбилась. Вода всколыхнулась неподалёку, булькнув. Я прикрыла глаза, зная, кто это. Вода с его волос упала на мои колени, чувственно пробежавшись каплями ниже. — Ты потеряла свой венок, — неожиданно сказал Инду, протянув мне крепко переплетённые между собой цветы и травы. Всхлип снова вырвался из меня. Я отвернулась. — Чем это от тебя пахнет? — с изумлением спросил русал, принюхиваясь. — Инду… — прошептала я, отворачивая лицо. — Его должен был поймать кто-нибудь. Горе наполнило меня. Но была бы я счастлива, окажись венок в руках Богдана?.. — Я поймал, — с неловкой улыбкой отозвался Инду и мягко положил свою ладонь на моё плечо. Тело отозвалось на ласку, доверчиво прильнув к оголённому торсу. Я смутилась. — И что, ты теперь будешь моим мужем? — с трудом я выдавила горькую насмешку, встречаясь с любимыми и одновременно ненавистными глазами. Инду растерянно всматривался в моё лицо, вздыхая. — Что случилось? — его пальцы зачем-то легли на мой лоб, будто рисуя что-то. Руки сами потянулись к ним, перехватывая и прикладывая чужие ладони к щеке. Инду зашипел, но не отстранился. Я не понимала. И я ему рассказала про Купала, про Богдана, про его подарок и всё остальное. Про отца, который спит и видит, чтобы отдать меня за кого-нибудь да побыстрее. Про тяжёлую судьбу женщин, несправедливо решённую мужчинами… Инду кивал, участливо поджимая губы. — А что значит «муж»? — Ну… — я зарделась, поворачиваясь лицом к рассветному солнцу, лучи которого только-только окрасили горизонт в розовый. — Тот, кто защищает, с кем ты живёшь. И кого любишь… — Я могу! — вдруг воскликнул русал, вновь обвивая мои руки своими. И опять он ощутимо дёрнулся, будто его что-то обжигало, доставляло боль. Но он молчал. — Я могу быть твоим мужем. Ты же спросила… Я охнула от неожиданности, в траву падая. Взгляд упал на подарок Богдана, зеленевший во мраке. Внезапно всё сошлось. — Инду, — позвала я тихо, будто русал мог мне отказать. Веснушчатое лицо аккуратно опустилось напротив моего. — Тебе больно из-за этой вещи? — я показала на браслет, который должен был отталкивать всякую нечисть. Я и забыла, что Инду не совсем человек… Русал зарделся и неуверенно кивнул. Он перехватил мои ладони, когда я решительно потянулась к завязке. — Если тебе дорог… — Не неси чушь! Это его подарок, — прошипела я, спешно стягивая браслет. Замахнувшись, я кинула его в озеро. На душе стало легче. Тишина не давила, а как-то даже обнимала. — Зря ты его выкинула, — настороженно прошелестело за спиной. Хвост русала как-то дрогнул, ударив плавником по воде. Волны рассекли гладь. — Я от своих слов не отказываюсь, — бледное лицо совсем по-человечески смотрело на меня, будто он… Влюблён. Но такое просто невозможно! — Инду… — я хотела взять русала за руку, но он опередил меня и прижал к себе за плечи. Наши лица были так близко, совсем как в первую встречу. Только сейчас всё было по-другому. — Еся, — выдохнул Инду, прикрыв красивые глаза. Хотелось крикнуть: «Нет! Открой!» — Как ты меня назвал? — Еся, — повторил он, и у меня внутри всё сжалось и скрутилось. Опустив взгляд на венок, я усмехнулась. — Ты испортил традицию, — кивнула я на цветы, которые должны были привести меня к будущему жениху и любви всей жизни. А может быть… — По-моему, всё правильно, — неожиданно широко улыбнулся русал. — Но ты… — Не человек! Да! Я знаю! — отчаянно крикнул он, и мне стало страшно. Его глаза потемнели, налились каким-то яростным огнём. Я горько посмотрела на него, поднявшись на ноги. Он что-то шептал, приподнимаясь на руках. Я позорно бежала от того, кто хотел мне открыть себя, поверить. Инду что-то кричал, полз за мной. Ему было больно. И мне тоже. Но так не может же быть! Человек и… Нет, не чудовище.***
Богдан после Купала как с цепи сорвался: гневно преследовал меня, пытался завести разговор, хватал за руки. Но мне хватало ловкости и ума избегать его, проводя большую часть времени либо в поле, либо в лесу с подругами. Девушки с какой-то жалостью глядели на меня, но молчали. И я была им благодарна. Только одна никогда не отличалась тактичностью. Настасья прижала меня к дереву, когда все уже ушли. Внимательные глаза с неподдельной тревогой смотрели на меня, бегая по лицу. Она расцвела за одну ночь. И мне захотелось плакать. Обнявшись, мы долго стояли молча, пока она решительно не положила ладони на мои щёки: — Кто бы он ни был, не отталкивай его и люби. Богдан не тот, кто тебе нужен. Я всё вижу, — прямо заявила она и ушла, беззаботно напевая песню. Отец сокрушался, не понимая, почему со мной всё не так. Я тихо роняла слёзы в который раз. Мне было стыдно и досадно, что за последнее время я превратилась в ноющую девку, когда подруги ощутимо повзрослели. Отец громогласно заявил, что свадьба всё равно будет. Богдан не подходил ко мне. Он похудел, и под глазами у него залегли злые тени. Мне это не нравилось. А ещё я стала слышать какие-то тонкие голоса, которые неустанно звали меня и повторяли имя Инду. От этого зова было не скрыться. Коса выпадала из рук в траву. Я не могла ничего делать, не было сил. Мне был нужен Инду. С горем пополам после очередной ссоры с отцом я решилась найти его. Уже темнело, и отец запретил мне уходить. Но я не послушала, поэтому сейчас неуверенно шла к воде, оглядываясь по сторонам. Мотыльки освещали мой путь. Сердце в пятки ушло, когда я увидела русала, сидящего на берегу. Его хвост безмятежно трепыхался, а руки напряжённо впивались в мой венок, который как по магии остался свежим и крепким. Без сомнения, Инду ощущал моё присутствие, но он не поворачивался, настойчиво вглядываясь в незабудки. — Ты обижаешься, — ветер подхватил мой голос, и Инду вздрогнул. — Нет. — Хорошо, — выдохнула я, подходя ближе и приземляясь рядом с ним. — А я — да. Его ладонь быстро нашла мою и сжала, так крепко, что мне стало тепло. Я влюбилась, это точно. — Извини меня, Евсевия, — прошептал Инду в мою ладонь, оставив на ней едва ощутимое прикосновение губ, отчего сердце забилось быстрее. — Если бы я знал, что это так важно для тебя. Он грустно смотрел на меня, ожидая ответа. А мне теперь не хотелось ничего ему говорить — только обнимать и целовать. Мне всё равно на то, что он живёт под водой, на то, что вместо ног у него хвост, на то, что между пальцев перепонки и острые клыки во рту. Нет, мне даже не столько всё равно, сколько… Мне всё это нравится. — Отец хочет выдать меня замуж, — прямо сказала я, пытаясь уловить хотя бы незначительную эмоцию, но ответ русала был таким же прямым и спокойным. — За кого? — За Богдана. Инду глубоко вздохнул, покачав головой. — Того дурачка, который постоянно с девицами по берегу бегает? Я его видел. Он пытался показать спокойствие, но пальцы твёрдо мои сжимали, поглаживая. — Ты даром пытаешься меня переубедить. За девушку всегда решает её отец. — Если бы я был твоим отцом… — задумался Инду, но я не дала ему закончить, даже не желая представлять подобной картины. — Но ты не он. Русал кивнул, откидываясь спиной на траву. Я смотрела на его хвост и решилась прикоснуться, провести по краю пальцами. Инду как-то резко выдохнул, но не остановил. — А у вас… У тебя есть родители? — хвост на ощупь не был слизким или скользким. Плотная чешуя походила на тонкие пластинки дешёвого металла, которые обычно нанизывали на украшения. — Нет. Все мы — единый организм озера, — в его голосе не было печали, однако по моей спине пробежали мурашки. И хотя у меня не было матери, я не представляла жизнь в одиночестве. — Это жутко, должно быть. — Остальные так не считают, — Инду расправил плечи, ёрзая на траве. — А ты как думаешь? Русал поднялся, внимательно посмотрел в мои глаза, заправил прядь волос за ухо. Я прикрыла глаза, когда он несмело подался вперёд и выдохнул мне в губы: — Я бы хотел стать человеком. Сильные руки крепко обвили меня, прижимая к тёплой коже. Я зарделась, но не отстранилась, обхватив мужскую талию. Весь мир будто замер. Я бы просидела так вечность. Инду почти не дышал, пальцами перебирая мои волосы. Я несмело отстранилась, когда спина начала ощутимо потеть от волнения и нахлынувших чувств. Неловко улыбнувшись, я уже собиралась уходить, как Инду неожиданно весело спросил: — Ты умеешь плавать? Я замерла на месте, поражённая его совсем мальчишеской улыбкой и тёплыми глазами. Если бы я умела рисовать или вышивать портреты, то на всех моих работах было изображено только одно лицо. — Что? Нет! Инду расплылся в ещё более широкой улыбке, будто на то и рассчитывал. Он протянул ко мне руку. — Давай я тебя научу. Озорство зашевелилось в груди. Мне очень хотелось бы сейчас нырнуть в прохладную тёмную гладь. И мне бы не было страшно, ведь есть тот, кто меня защитит. Но уже было поздно. — У меня нет такого шикарного хвоста, — усмехнулась я. Инду цокнул. — Он тебе не нужен, правда! Поверь мне, — серьёзно попросил русал и, нагнувшись, поцеловал мою ногу. Я зарделась, тут же отталкивая его лицо, хотя в животе разлилось приятное чувство. — Ты странный. — Я же не че-ло-век, — покрутив головой, огрызнулся Инду, а потом схватил меня за то место, которое поцеловал, и потащил за собой. Я ушла под воду с головой, неосознанно начиная дёргать руками и ногами. Мгновенный испуг всё-таки завладел мной, поэтому, когда тёплое тело обвило меня и потянуло наверх, я вцепилась в Инду руками и ногами. Я судорожно глотала воздух, обнимая Инду за шею, а он улыбался и смеялся, целуя мои щёки. Мы держались на воде. Ногами я чувствовала, как двигается его хвост под водой. — Значит, всё-таки не умеешь! — задорно заключил он, будто мы поспорили. На его слова я лишь выплюнула оставшуюся во рту воду. Русал приподнял брови, а затем как-то погрустнел. — Зачем ты тогда полезла в воду меня спасать? Вдруг бы там было не мелкое дно. Я на мгновение задумалась — и правда. — Тогда мне было всё равно, — честно призналась я, воспоминаниями перемещаясь в тот день. Он мог умереть или быть пойманным, и я не знаю, что хуже. — Не стоило мне тебе показываться, — расстроенно пробормотал Инду, подхватывая меня ниже, чем следовало. Я охнула, прижавшись ближе. Одежда неприятно липла к телу. А белая рубаха, должно быть, всё просвечивала. Но мне было всё равно. — Не стоило, — кивнула я и прижалась к его приоткрывшимся от удивления губам. Инду опешил, но в следующее мгновение уже сам несмело сминал мои губы, мыча в поцелуе какие-то слова. Перед глазами танцевали краски. Я была счастлива. Русал катал меня на спине, серьёзно приказывая крепко держаться за его шею. А когда я приоткрыла глаза, то увидела под собой целый подводный мир с тусклыми огоньками и… Жизнью. Я ещё долго восторженно лежала на траве, доверчиво прижимаясь к крепкому телу. Инду был худым, даже тощим, но вода отлила его потрясающе. — Откуда у тебя веснушки? Под водой же нет солнца, — хмыкнула я, почти касаясь его носа своим, рассматривая маленькие пятнышки. — Видно, солнце меня поцеловало и забыло, — печально усмехнулся русал, вновь отворачиваясь. Его рука поднялась над травой, и вдруг из неё начали расти цветы. Светлячки осветили берег, мельтеша перед носом. Я заворожённо смотрела на этот праздник цветения, совсем не понимая, как ему удалось всё это сделать. — Тебе, наверное, скучно со мной. Я не очень умею… — Поэтому я тебя и полюбила… — сорвалось с губ быстрее, чем я успела осмыслить. Мои круглые глаза встретились с его, не менее удивлёнными. — Что? — почти беззвучно спросил он. — Что?! — глупо повторила я. — У-у-уходи, — оттолкнул меня русал, ныряя в воду. Цветы тут же завяли, а светлячки исчезли. — Но… — Уходи! — и он скрылся в воде. Я была не я, когда, шатаясь, шла домой. Если раньше ощутимое присутствие кого-то сопровождало меня, то сейчас мрак леса сгущался. Было страшно. Я снова осталась одна. В сердце будто ударили, разбили его. Лучше никогда не любить.***
Шли дни, месяцы, а я всё никак не могла забыть рыжих волос и огоньков глаз. Просыпаться становилось сложнее, как и засыпать. Отец хоть и злился на меня, но переживал. Однако, это не отменило его воли: в начале весны я должна была выйти замуж за Богдана. Влюбилась в нечисть — такая цена. Позор народа. Я часто сидела на берегу озера и кидала камни в воду, ожидая, что вот-вот появятся любимые глаза, руки снова затянут в воду и я увижу подводный город… Но мечты рушились, стоило солнцу взойти. По ночам за моей спиной шептались тоненькие голоса. А спустя время я научилась различать маленьких фей с крошечными носиками и блестящими крыльями. Они часто напевали мне песенки, чтобы я заснула. Весь мир нечисти был каким-то образом взаимосвязан, поэтому странные существа расступались передо мной, будто принимая в свой круг. Нечисть оказалась более чистой, чем люди. Но я всё ещё не могла простить предательства. Да, Инду ничего мне не обещал. Но он всегда был рядом, а к близости быстро привыкаешь. Я думала, что если он явится прямо сейчас, то прощу ему всё-всё на свете лишь за тёплый взгляд и одно прикосновение. Но не было ни того, ни другого. На рынке было полно народу. Снег буграми лежал на земле, веселя детей. Подруги держали меня под локти, смеясь, и я улыбалась вместе с ними. Одно не давало расслабиться: совсем скоро я выйду замуж. Богдан заходил к нам несколько раз в избу на ужин. Но я молчала, не хотела с ним говорить. Мне были противны серые глаза. А когда он спросил про исчезнувший с запястья браслет, я снова разрыдалась. Толпа медленно продвигалась по узкой тропинке, окружённой маленькими лавками с накрытыми крышами. Я ждала подруг, которые решили прикупить мяса. Моя же корзинка была заполнена рябиной. Яркие ягоды красиво выделялись красным пятном в белизне снега. Становилось холоднее, поэтому я принялась приплясывать. Но потом я увидела его. Рыжая макушка возвышалась над стариками и девушками, задорно кому-то кивая. Расстёгнутый полушубок вряд ли согревал юношу. Но ему это и не нужно… Широкие знакомые плечи содрогнулись, и он обернулся. Инду. Моё дыхание сбилось, а ноги подкосились. Не было шумной толпы: только я и он. Корзинка выпала из рук, и подошедшие подруги начали трепать меня за щёки, спрашивая что-то. Но я не слушала. Лицо Инду перекосилось от неловкой улыбки. А глаза смотрели так, будто бы он знал, что именно здесь мы и встретимся. Я развернулась и резво пошагала… Куда-то. Куда угодно. Опёршись о деревянный столб, я быстро задышала, переводя дыхание. Холодный воздух колол грудь, и я закашлялась. — Нам надо поговорить, — уверенно прозвучало за спиной. Но я не обернулась, обессилев. Сначала краем глаза я ухватила корзинку с ягодами, а потом появился он, высокий и румяный. Красивый. — Я тебе уже всё сказала, — огрызнулась я, отворачиваясь. Я боялась посмотреть на него, снова утонуть в теплоте глаз. Мне становилось легче, и вот… Я беспомощно хлопала ртом, то ли от обиды, то ли пытаясь надышаться. Инду никуда не уходил, терпеливо глядя на меня. — Ты похожа на рыбу, — мягко усмехнулся он, протягивая мне руку, но я отбила её, удивив русала. Или уже нет… Но как?! — А ты вот совсем на неё не похож! — вылетело изо рта. Я зарделась, поняв, что сказала это вслух. Инду заметно поник, обиженно поджав губы. И вопреки всему мне захотелось обнять его, но женская гордость всё ещё крепла. — Послушай, если человек полюбит нечисть, то у той есть шанс переродиться, — низким голосом сказал Инду и поправил на мне шубку, натянув шарф посильнее. Но мне и без того было тепло, даже горячо. — Спасибо тебе. — А ты? — Инду так и замер с протянутой рукой, неловко глядя мне в глаза. Было неправильно. Это не он. У него… Ноги! — Конечно же, для такой магии мало одной привязанности, — протянул юноша, погружая ногу в сугроб. — Ну! — громко прошептала я, ожидая очередного удара. — Конечно же, я тоже влюблён в тебя, — щёки Инду стремительно покраснели, и это не от температуры. Корзинка снова выпала, но уже потому, что парень притянул меня за талию к себе и крепко поцеловал. Ладони без перепонок гладили мои щёки, а глаза бегали по лицу, будто что-то ища. — Такая у нас традиция, — заключил Инду извиняющейся улыбкой. Я прижалась к его шее лицом, согреваясь. За его плечами я увидела ошарашенных подруг. Настасья широко улыбалась. — Мои традиции запрещают любить нечисть, даже если очень хочется. — Вряд ли у тебя уже получится отделаться, — гордо взмахнул рыжими кудрями Инду. — На ногах я бегаю лучше, чем с хвостом. И он увел меня в страну, где огоньки летают у лица, цветы растут зимой и воздух всегда пахнет солнцем его волос.
