Ночными красками

У Узумаки старшего своя коллекция картин, но малыш Наруто не может смотреть на них вечность. Создавать прекрасное своими маленькими руками — вот, что он задумал, впервые завидев невообразимую красоту, что способна уместиться на обыкновенном холсте. Подумать только. Если бы он тогда знал, что в картинах есть что-то большее, чем одна красота. У Наруто лишь отчего-то не такие яркие, как у настоящих художников, краски и кисти, что уже изрядно потрёпаны после множества попыток. Неуверенных мазков, добавленных дрожащей неопытной рукой. Не выходит. У Наруто особая привычка — сиять улыбкой, во что бы то ни стало. Но однажды та перестаёт держаться за порванные струны само́й души, и Наруто узнаёт, что́ прячется в картинах помимо красоты. Боль, самая настоящая. И как только он не разглядел её во всех полотнах, что наблюдал с самого детства? Или взрослые намеренно о ней молчали? Конечно. До сих пор молчат. Потому что маленькие мальчики и девочки всегда должны улыбаться? Потому что маленькие мальчики и девочки ничего не знают о чувствах? Теперь Узумаки вырос, и он должен показать всем, каким бывает этот мир. Он пишет картины с чувствами, но те от разочарования и непонятости. В его голове самые трагичные сюжеты, переполненные тревогой и пустотой. Но он всё тот же мальчик Наруто, что когда-то улыбался любой неудаче, ведь так? Конечно. И к каждой нанесённой на холст истории с множеством слёз он обязан добавить счастливый финал, потому что любой смотрящий должен понять, что жизнь — это чувства, и не только боль. Не выходит.

Пока однажды он не рисует её

С печалью в сиреневатых глазах, сгорающей от тяжёлого дыхания грудью, развивающимися на ветру, что шептал о само́м одиночестве, волосами и слезами, прозрачными, будто из чистейшего озера. Он нарисовал её поздним вечером, а следующим утром увидел, что она улыбалась. Разве он добавлял к тем печальным глазам улыбку? А через день на её лице не было и слёз. Наруто хотел узнать, почему его картина будто живёт своей жизнью? Почему девушка, что он же нарисовал, может улыбаться? Ведь сам Наруто — нет. Он не спал всю ночь. Ждал, пока мазки будто забегают по холсту; пока, может, неведомая сила не возьмёт в руки кисть — хотя Наруто прекрасно понимал, что это невозможно. Он определённо сошёл с ума. Но его зовёт голос, и Наруто в этом уверен. Мягкий и высокий голос, который был куда чище тех слёз. «Наруто-сама…» Эхо доносится буду отовсюду, и Узумаки ни в жизнь бы не понял, откуда его зовут. Он ищет, хочет, чтобы его позвали вновь, и вмиг оказывается на улице. Темно, чёрт ногу сломит — он не находит. Она пришла сама. Наруто не знал её имени, возраста; не мог понять, видел ли хоть одну, похожую на неё. Он лишь понял: это девушка с его картины. И понял, что она настоящая. Он смог дотронуться до её плеча — аккуратно, лишь кончиком пальцев, чего отец ни за что бы не позволил по отношению к полотнам из его коллекции — и убедился в том, что она действительно есть. Может, Наруто написал картину по образу реальной девушки, что однажды увидел мельком где-то за окном? Конечно. Не может ведь портрет, в самом деле, ожить. Ведь так? — Наруто-сама, вы снова опечалены. Я соберу для вас листки гёкуро, придёт время — выйдет отличный чай. — Как твоё имя? — Вы мне его не дали, Наруто-сама. Она говорила настолько мягко, что Узумаки был готов на месте провалиться в сон. Только потом он понял, что́ она сказала. — Почему ты так вежливо ко мне обращаешься? — Вы меня создали. Без сомнений. — Неужели ты портрет, что я написал? Разве это возможно? — Ночью все картины оживают, вам следовало это знать, когда вы над ними плакали. Не будь так темно, вы бы, может, заметили много необычного. Ваш сад прекрасен, Наруто-сама. — Но ведь я никогда не плачу! Она лишь улыбнулась и пожелала ему доброй ночи. Она приходила ещё не раз, и всегда только по ночам. И всегда Наруто слишком быстро просыпался. Слишком хотел отчего-то увидеть её вновь, и не на красочном холсте, а в реальности. В одну ночь он наконец придумал ей имя, и в этом имени было «солнце». Ведь она всегда улыбалась. Однажды сможет и он. — Рад, что ты вновь пришла. Хината. — Вам больше не грустно, Наруто-сама? Я очень счастлива. Следующим вашим картинам не будет больно, я выполнила свою работу. — Работу?.. — Всему есть начало и конец. Завтра утром вас будет ждать чай гёкуро. Я знаю, вам будет грустно, поэтому выпейте его. — Отчего мне будет грустно? — В следующие ночи вы будете спать. Вы знаете слишком много, Наруто-сама. Хината говорила так тихо и беззаботно, и Наруто это даже разозлило. — Почему ты так спокойно обо всём говоришь? Ты больше не придёшь? — Я не перестану приходить — просто вы будете спать. Вам необязательно меня больше видеть, теперь вы счастливы. Конечно, счастлив. Ведь каждую ночь вместо сна он говорил ей о том, что так беспокоит. Конечно, счастлив. Ведь каждую ночь с ней он не чувствовал себя одиноким. Конечно, счастлив. Он хватает её за руку, в страхе, что она вот-вот исчезнет. А в глазах Хинаты лишь грусть с разочарованием, и вновь она улыбается. Она будто уже знала, что́ он хотел сделать. Знала, что исчезнет. Знала, что её практически не существует. — Не стоит. Вам будет больно, Наруто-сама. Он бросается в её объятия, потому что хочет ещё не раз услышать её голос, ещё не раз поговорить с ней о чём-нибудь. Но он снова просыпается. Снова вокруг никого. Он помнит каждый оттенок той картины, что видел ночью, и ему грустно. Ему, правда, грустно — всё, как говорила Хината. И прямо у мольберта стынет чай, что будто только разлили. Чай Гёкуро, что она обещала заварить. Наруто отпивает немного, и больше ему не так тоскливо. Он смотрит на неё — на милом лице ни капли грусти; вместо старых туч — утреннее солнце. И краски такие яркие.