Кошмар

25 сентября 1944 года       Сегодня утром Малфоя выписали из больничного крыла. Его лицо — острое, глупое, аристократическое лицо, — когда он спустился к завтраку и увидел, что я держу её за руку…       Боже, это было бесценно.       Частично потрясённый, частично смущённый, но в основном разъярённый. И хотя наблюдать, как он выблёвывает свой ужин в пятницу вечером, было забавно — по-своему, — медленно действующий яд по своей сути слишком тонкое наказание на мой вкус. Украсть у него Грейнджер было гораздо приятнее. Даже если тактика, которую я должен был использовать для этого, была… немного неортодоксальной.       Однако…       Мне не следовало этого делать…       Блядь.       Блядь.       Мне не следовало угрожать ей убийством. Оглядываясь назад, я понимаю, что это был довольно плохой ход с моей стороны. Но, право же, тут уж ничего не поделаешь. Она просто была такой…       Такой мандой.       Да. Манда. Я знаю, что называл её так раньше, но, честно говоря, то, после того она сказала, я просто хотел сделать ей больно. Отчаянно. Я просто хотел заставить её замолчать. Любыми необходимыми средствами. Я хотел, чтобы она остановилась. Я хотел заставить её остановиться. Потому что то, что она говорила… Боже, она вела себя так, будто знала о том, что случилось прошлым летом. Как будто она знала меня. Знала, что двигало мной. Как будто она имеет хоть какое-то грёбаное представление о том, какой была моя жизнь. Она была такой высокомерной и самонадеянной и совершенно чертовски бесила, и я хотел…       К черту всё это, я хотел трахнуть её до потери сознания.       Что было нецелесообразно по множеству очень хороших, очень логичных причин. Она была всего лишь отвлекающим маневром, причём изнурительным. Все мои рыцари считают меня одержимым, — что оскорбительно, и не совсем верно. Мне хотелось бы думать, что я выше мелочных подростковых побуждений, — Боже, разве я не провел большую часть четвёртого года, пытаясь убедить себя, что мне даже не нужно дрочить? Это была чёртова катастрофа, — и до сих пор так и было. Никогда не было девушек, которые заставляли бы меня думать о таких нелепых вещах, как дружба и пустые шкафы для метел, где можно было бы купить несезонные цветы. (Наверное, ей понравятся розы. Белая роза. Мне придется послать Лестрейнджа в оранжереи.)       Это просто…       Это её лицо. У неё такие тонкие черты лица. Она выглядит почти… хрупкой. Её внешний вид так не соответствует её личности; она борется со мной, как будто думает, что у неё есть шанс победить. Признаюсь, я не знаю, что с этим делать. И она застряла здесь, в месте и времени, которым не принадлежит, окружённая людьми, которым она была бы абсолютной идиоткой, чтобы доверять, — она одна, в самом прямом смысле этого слова, и у меня сложилось впечатление, что это не то, к чему она привыкла.       Что заставляет меня задуматься.       Насколько трудно будет завоевать её доверие?       Потому что, как бы мне ни было любопытно моё собственное будущее, я всегда отвлекаюсь на силу её враждебности, когда бы она ни заговорила об этом. То, как она смотрит на меня, — Боже, как будто я задушил щенка прямо у неё на глазах. Это просто смешно.       И несколько волнующе.       Потому что это означает, что по крайней мере некоторые из моих планов осуществятся.       Иначе с чего бы ей так меня ненавидеть? Она раздражающая гриффиндорская магглорождённая. Я не могу себе представить, чтобы моё будущее «я» было слишком добрым к ней. В самом деле, её презрение ко всему, что она, по-видимому, представляет из себя, — это было бы забавно, я думаю, если бы не было так чертовски неудобно. Конечно, я всегда могу использовать Легилименцию. Признаюсь, я не имею никакого реального представления о её интеллектуальных способностях, — я просто предполагаю, что она немного менее идиотка, чем указывало большинство её поведения, — но я не думаю, что она владеет Окклюменцией. Её страх на днях, когда она думала, что я уже вошел в её разум, был искренним.       Нет.       Не Окклюмент.       Проникнуть в её голову было бы до смешного легко. За исключением…       Она возненавидит меня.       Она уже ненавидит меня.       Впрочем, если я это сделаю, у неё будет на то причина. Это было бы вторжением в её личную жизнь. На самом деле — нападением. И она беззащитна. Это было бы неэтично. Не то чтобы этика была моей особой заботой, но…       Она никогда меня не простит.       Она уже ненавидит меня.       Блядь.       Возможно, если бы я был нежен…       Нет. Она должна знать. Она всё узнает, побежит обратно к Малфою и, возможно, будет умолять его жениться на ней.       Нет.       Блядь.       Нет.       Легилименция — это последнее средство. Я могу быть терпелив. Не то чтобы мне это было нужно…       Она уже ненавидит меня.       Будет ли отчуждение от неё действительно иметь такое большое значение? В конце концов она станет расходным материалом. Видит Бог, Дамблдор уже дал ей срок годности. Но после всех неприятностей, через которые я прошёл, чтобы удержать её в безопасности… мне кажется почти кощунственным вот так от неё отказаться. Неужели я не заслуживаю какой-то награды?       Нет.       Да.       Блядь.       Она действительно манда. —— ТМР 15 октября 1944 года       Притворяться подружкой Тома Риддла было… неудобно.       Он редко отходил от меня. Его рука постоянно лежала на моих плечах, обнимая меня за талию; очевидное напоминание любому, кто хотел посмотреть, что я принадлежу ему. Он был вежлив. Он был очарователен. Он был настоящим джентльменом. Он держал открытыми двери, выдвигал мне стул во время уроков и дарил мне одну белую розу каждый понедельник утром перед завтраком.       Но он никогда не прикасался ко мне. Вообще. Не так, как в ту ночь, когда на меня напали. Он холодно и небрежно целовал меня в щёку, когда мы были на людях, а наедине… ну, наедине он едва взглядывал на меня. Мы никогда не говорили о том, откуда я родом. Мы никогда не говорили о том, что произошло между нами.       А ведь прошло уже почти три недели.       Я часто задавалась вопросом, что он получил от нашего негласного соглашения. Он фактически шантажировал меня — в косвенной, полностью слизеринской манере — чтобы я была в отношениях с ним. Вот только — и это меня смущало, — на самом деле это были не отношения. Он не ожидал секса. Похоже, он не получал никакого удовольствия от моего общества. Наши разговоры были натянутыми и скупыми; большую часть времени он проводил с мной за чтением или выполнением домашних заданий.       Это было, за неимением лучшего описания, совершенно чертовски странно.       И с самого первого утра, когда он переплёл свои пальцы с моими и самодовольно повёл меня в Большой зал, всё изменилось. Дамблдор перестал требовать встречи со мной. Абраксас слишком долго хмурился. Лестрейндж вообще избегал смотреть ему в глаза.       Три недели. Три недели я играла роль одурманенной подружки. И теперь… Ну, теперь мы были в гостиной Слизерина. Комендантский час уже миновал. Мы были одни. Он сидел за столом у камина, перед ним лежало наполовину законченное сочинение по Зельеварению. Я удобно устроилась на обитом тяжёлой парчой изумрудно-зелёном диване, лениво перелистывая страницы своего учебника по Трансфигурации. И мне было скучно. Скучно, и устало, и чуть-чуть безрассудно — потому что прежде, чем я смогла остановить себя, прежде, чем я смогла слишком хорошо подумать о том, что я делаю…       Я громко выдохнула.       — Риддл.       Он даже не потрудился поднять глаза.       — Кажется, я просил тебя называть меня Томом.       Я стиснула зубы.       — Отлично. Том. Мы можем поговорить?       Он с драматическим вздохом отложил перо.       — В чём дело? — холодно спросил он.       Я не колебалась.       — Зачем ты это делаешь?       Выражение его лица оставалось бесстрастным.       — Что делаю?       — Это… соглашение, — деликатно сказала я, ерзая на диване. — Что ты получаешь от этого? Здесь есть около сотни других девушек, которых тебе не нужно шантажировать, чтобы заставить встречаться с тобой, так что я не понимаю, почему ты так поступаешь со мной.       Его губы дрогнули.       — Ты не слишком высокого мнения о себе, Грейнджер?       Я почувствовала, как слабый румянец пополз вверх по моей шее.       — На самом деле не имеет значения, что я думаю, не так ли?       Он бросил проницательный взгляд в мою сторону.       — Нет, — согласился он. А потом он снова сосредоточился на своём эссе.       У меня отвисла челюсть.       — Почему тебе так трудно ответить на простой вопрос? — потребовала я ответа.       Он пожал плечами.       — Не трудно.       У меня заколотилось в голове.       — Не знаю, зачем я вообще беспокоилась, — пробормотала я.       — Ты гриффиндорка, — легко сказал он. — У тебя нет самоконтроля. Или дисциплины. Сомневаюсь, что ты хорошенько подумаешь, прежде чем открыть свой хорошенький ротик.       Я скрестила руки на груди.       — Никакой дисциплины? — с негодованием повторила я. — Никакой дисциплины… К твоему сведению, Риддл, я не только получила самые высокие оценки за весь год, но и за полвека! У меня одиннадцать чёртовых С.О.В.! Одиннадцать! Я должна была быть в Рейвенкло!       Его глаза светились чем-то вроде удовлетворения.       — Тогда к чему вся эта посредственность? Я имею в виду здесь. Ради Бога, Лестрейндж набрал больше баллов, чем ты в нашем последнем тесте по Чарам.       Я бросила на него испепеляющий взгляд.       — А ты как думаешь? Я должна… слиться с толпой, — презрительно сказала я.       Он вдруг усмехнулся.       — Ну, это немного удовлетворяет.       Я вопросительно посмотрела на него. — Почему?       — Потому что я не хочу встречаться с идиоткой.       Я фыркнула.       — Мы фальшиво встречаемся, Риддл. Постарайся не забывать.       Он усмехнулся.       — Отвечу на твой предыдущий вопрос: я лично заинтересован в твоей безопасности. И поскольку тебе нельзя доверять, чтобы избежать неприятностей… — он замолчал.       Я напряглась.       — Прошу прощения?       Он откинулся на спинку стула.       — Ты слышала, что я сказал, Грейнджер. Ты и твои одиннадцать С.О.В. не можете сейчас играть в дурака.       Я медленно встала.       — Так то, что кто-то пытался напасть на меня три недели назад — это моя вина? И это значит, что я не могу о себе позаботиться? Ты… ты… ты такой женоненавистник!       Он закатил глаза.       — Неужели? — спросил он. — И это лучшее что ты можешь?       — Я вполне способна…       — Я в этом не сомневаюсь, — прервал он покровительственным тоном. — Но факты… неопровержимы. Ты доверяла Альбусу Дамблдору. Он снабдил тебя ужасно неадекватным прикрытием, — он даже не спросил тебя, говоришь ли ты по-французски? Нет? Я думаю, что нет, а потом ты довольно глупо побежала в чертову Выручай-Комнату и попросила чёртову гостиную Гриффиндора — комнату, я мог бы добавить, о которой ты не должна была знать заранее. Ты приняла обручальное кольцо от Малфоя — Малфоя! — и отказалась его снять, просто назло мне.       — Ты взяла записку от Мелании Макмиллан — девушки, которая ненавидит всё твоё существо с довольно тревожным энтузиазмом — и действительно поверила чёртовой подписи! Я не знаю, сколько разных способов объяснить тебе это. Ты в опасности. Какие бы возражения ты ни имела лично против меня, — мне похрен. Я могу обеспечить тебе безопасность. Я буду охранять тебя. И если мне придётся… изображать некоторую степень привязанности к тебе на публике, чтобы делать это — прекрасно.       Мои ногти впились в ладони. Ярость была слишком маленьким словом для того, что я чувствовала в тот момент — нет, мне нужно было что-то с большим количеством слогов, что-то более длинное и гораздо труднее сказать вслух.       — Ты не мой защитник, Риддл, — выплюнула я. — Я никогда не просила…       — Ты всё ещё не слушаешь! — крикнул он, резко отшвырнув стул и вскочив на ноги.       — А ты всё ещё не отвечаешь на мои вопросы! — я выплюнула в ответ. — Почему ты беспокоишься о том, чтобы защитить меня? Что ты получишь от этого?       Он усмехнулся.       — Что я получу от этого? — он издал резкий лающий невеселый смешок. — Я получаю провидца без всей этой раздражающей, безвкусной двусмысленности. Я получаю кого-то, кто, вероятно, знает все глупые, небрежные ошибки, которые я когда-либо совершу, и может сказать мне, как избежать их, прежде чем они когда-либо появятся. Неужели ты действительно не понимаешь, насколько ты ценна? Неужели тебе никогда не приходило в голову, почему люди охотятся за тобой?       Я почувствовала острый укол разочарования, который быстро смахнула.       — С чего ты взял, что я тебе что-то расскажу? — недоверчиво переспросила я. — Хронология — я должна её сохранить. Мое существование здесь… оно очень хрупкое. Каждый день, который проходит, я думаю, не сделала ли я или не сказала что-то не простительно, — Боже, я боюсь просто… просто исчезнуть. Исчезнуть совсем. Рассказывать тебе о будущем было бы слишком безответственно. Я никогда этого не сделаю.       Выражение его лица не изменилось.       — Ты всегда такая сердитая, Грейнджер, — небрежно заметил он. — Злая, испуганная и защищающаяся. По правде говоря, я никогда не видел, чтобы ты смеялась. Вообще. Почему?       Я изумлённо уставилась на него.       — Ты же не серьёзно.       Он приподнял бровь.       — Достаточно серьёзно.       Меня кольнуло дурное предчувствие.       — О, я не знаю, — саркастически протянула я. — Может быть, это потому, что я застряла на пятьдесят лет в прошлом с кучей незнакомцев, которые не могут решить, хотят ли они убить, искалечить или жениться на мне. Возможно, это как-то связано с моим угрюмым характером. Так что извини, если это тебя оскорбляет.       Он помолчал.       — Пятьдесят лет? Так далеко? — прошептал он почти про себя.       Я поморщилась. Блядь.       — Я не… — начала было я.       — Нет, нет, я знаю, — нетерпеливо перебил он. — Ты не хотела мне этого говорить. Но… Боже. Пятьдесят лет. Это… хорошо.       Я расправила плечи.       — Я больше ничего тебе не скажу, — с вызовом ответила я. — Ничего.       Он медленно подошёл ко мне, глубоко засунув руки в карманы.       — Это разочаровывает. Но хотя было бы мило с твоей стороны добровольно рассказать мне то, что я хочу знать… в этом нет необходимости.       Я долго и непонимающе смотрела на него. Боже, но он действительно был физически совершенен, не так ли? Всё его лицо было изучающим контрастом — бледная кожа, тёмные глаза, красные губы, — и я удивилась тому факту, что он был даже настоящим. И вот тогда я поймал себя на мысли…       Что за херня!       Потому что он был блестящим и красивым и обладал поистине магнетической харизмой, — я почти могла понять, как он собрал так много безмозглых, льстивых последователей. Я могла наблюдать, как он манипулировал Лестрейнджем и Малфоем, — как он запугивал их, даже не говоря ни слова, — и оценить всю силу его личности. Он был особенным. Он был исключителен. И всё, что я хотела сделать, это спросить его, почему он собирается стать таким, каким я знала, он станет.       Как будто это имело значение.       Как будто он вообще мог знать.       — Тебе не надоело угрожать мне, Риддл? Я начинаю думать, что это всё, что ты умеешь делать.       Он ухмыльнулся.       — Не всё, что я умею, милая, — многозначительно ответил он.       Я вздрогнула. А потом я отвернулась от него и глубоко вздохнула.       — Почему ты меня так называешь? — спросила я дрожащим голосом.       — Как я тебя называю?       — Милая. Похоже, ты не из тех, кто любит… нежности.       Он шагнул ближе, прижимаясь грудью к моей спине. У меня перехватило дыхание.       — Ну, ты обычно впадаешь в истерику, когда я называю тебя по имени, — пробормотал он, едва касаясь губами моего уха. — Милая.       Я вздрогнула.       — Я… я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, — пробормотала я.       Его пальцы забарабанили по изгибу моей талии.       — Конечно, — ответил он. — Ты морщишь нос, кусаешь губы и… Боже, это сводит меня с ума.       Я судорожно сглотнула.       — С ума? — слабо спросила я.       Его хватка стала ещё крепче.       — Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? — его голос был хриплым и глубоким. Я чувствовала, как он грохотал у него в груди.       — Нет, — выдавила я.       Он подался вперед бёдрами. Я чувствовала, как он — весь он — прижимается к моей спине. Я закрыла глаза.       — Вот что ты делаешь со мной, — прошипел он, медленно проводя рукой по моему животу. — Чувствуешь это, милая? Чувствуешь, как я чертовски твёрд?       Ниже, — мысленно взмолилась я, — ещё чуть-чуть ниже.       — Д-да, — выдавила я из себя.       Его пальцы — длинные, изящные, ловкие пальцы — играли с пуговицами на моей блузке. Давай. Больше. Ниже. Продолжай.       — Это всё для тебя, — сказал он. Его дыхание стало тяжёлым, резким и горячим. — Каждый грёбаный дюйм.       Он задрал мне подол рубашки. Хлопок, скользнув по моей коже, стал резким на ощупь. Больше. Больше. Ниже. Пожалуйста.       — Ты не… ты не говорил, — ответила я, сдерживая всхлип.       Он просунул большой палец под пояс моей юбки. Мои бёдра дрожали. Продолжай. Давай. Ниже. Больше. Ниже.       — Я смотрю на тебя, ты знаешь, — сказал он, его зубы задели мою шею сбоку. — Когда думаешь, что никто не смотрит. Я смотрю, как ты чертовски осторожно скрещиваешь ноги, когда садишься, — чтобы никто не увидел того, чего не должен видеть, верно? Я часами представлял себе, как выглядят твои трусики. Представляю, как ты выглядишь в своих трусиках. Они были зелеными в ту ночь, когда на тебя напали. Интересно, какого они сегодня цвета?       Он провёл большим пальцем по моей тазовой кости, прежде чем опустить его ниже. Я подавила вздох.       — Я… я не уверена, — неуверенно ответила я.       Давай. Просто немного больше. Ниже. Больше. Пожалуйста.       — Ну, этого мы не можем допустить, — мягко сказал он. — Ты ведь позволишь мне посмотреть, правда, милая? Ты позволишь мне расстегнуть молнию на твоей юбке и посмотреть, какого они цвета. Не так ли?       Он провёл кончиками пальцев по моим трусикам. Я прикусила губу. Я не могла говорить. Не сейчас. Только не сейчас. Если бы я открыла рот, то сказала бы «да». Я буду умолять. Я бы сказала ему, чтобы он сорвал с меня нижнее белье своими грёбаными зубами, если бы ему так захотелось, — потому что мне нужно было что-то, что я едва понимала, и я была абсолютно уверена, что он был единственным, кто мог дать мне это, и блядь, всё моё тело гудело, жаждало, тикало, трепетало в ожидании грёбаной бомбы замедленного действия, и моя кожа чувствовала, как оно ползёт, движется, и я чувствовала себя такой пустой, как будто меня поглотила тёмная просачивающаяся ноющая пустота, и мне нужно было… мне нужно было…       Ниже. Пожалуйста. Ниже. Именно так.       — Надеюсь, они белые, — продолжал он. — Тонкая белая хлопчатобумажная ткань, так чтобы я видел, как ты чертовски мокрая. Не хочешь показать мне, милая? Прямо сейчас? Не хочешь показать мне, какая ты мокрая?       Я подумала, не кивнуть ли, — но его ладонь была прижата к моему клитору, а пальцы впивались в кружево моих трусиков, и я не могла пошевелиться, мои мышцы были скованы, заморожены, и это был тот самый момент, когда я собиралась сдаться, сдаться, отдать всё…       Я резко обернулась.       Наши глаза встретились — карие на карих, зрачки расширены, сверкают, горят, не могу отвести взгляд, никогда не смогу отвести взгляд, никогда, никогда, никогда…       А потом я поцеловала его, мой язык был у него во рту, мои руки на его груди, и он пытался расстегнуть молнию на моей юбке, его пальцы были неуклюжими, неумелыми, а потом она уже была на полу, и я стояла перед ним, и он отстранился, с медленной соблазнительной, невозможно чертовски идеальной ухмылкой, мелькнувшей на его лице…       Мои трусики были белыми.       — Я так и знал, — пробормотал он. — Я знал, что они будут белыми.       Прежде чем я успела ответить, он сорвал их и упал на колени, положив руки мне на бёдра, его пристальный взгляд остановился на промежутке между моими бедрами…       — Чёрт побери, — благоговейно прошептал он.       А потом я чуть не упала.       Потому что он смотрел на меня — на эту часть меня, — и он выглядел любопытным, зачарованным и голодным, почти диким, как будто он не мог насытиться, как будто он хотел секунд, треть и, может быть, даже четвёртых, — а потом он облизнул губы, и я поняла, что он собирается сделать, и предвкушение было слишком большим, просто чертовски большим, и вид его наклоняющегося вперёд, со слюной, скользкой и блестящей на языке — это была самая эротичная вещь, которую я когда-либо видела, и Боже, я могла кончить прямо тогда, прямо здесь, просто от осознания того, что он собирается сделать, сделать это для меня, ради меня…       Первый поцелуй был робким.       Второй был твёрже, менее нерешительным и вызвал едва слышный стон из глубины моего горла. Ощущение его рта на моей пизде, — Боже, но я не могла даже подумать об этом слове, не покраснев, — было странным. Кончик его языка был бархатистым и влажным, когда он обводил мой клитор с разной степенью давления — твёрдым, мягким, твёрдым, мягким, — но затем он засунул палец внутрь меня и обхватил губами мой клитор, и он мог даже укусить, я не могла сказать, я не могла думать, нет, не могла думать, я не могла этого сделать, — и вот, вот он, этот замечательный статический заряд, пронзающий моё тело, резкий, пугающий и чертовски электрический…       Он покрутил пальцем, скручивая его.       Я ахнула.       О, мой грёбаный Бог.       — Вкусно, — пробормотал он, слегка отстраняясь. Его губы были распухшими, блестящими и влажными. Я смутно подумала, что мне должно быть неловко. Не было. — Так чертовски хорошо.       Он нырнул обратно.       Я закрыла глаза.       И в голове у меня стало пусто.       Он заменил палец языком, двигаясь вперёд и назад, и его руки двинулись вниз, чтобы обхватить мои бедра, когда я начала двигать бёдрами к его лицу. Всё было совсем не так, как в тот вечер в вестибюле. Нет. Моё тело готовилось к чему-то, чему-то большему и гораздо более мощном, — я чувствовала это, извиваясь, как змея в глубине живота, всё туже и туже затягиваясь, ожидая нападения, ожидая освобождения, — это было похоже на волшебство, неожиданное и неземное, и в те сводящие с ума, невероятно длинные полсекунды, прежде чем мой мир полностью, блядь, разрушился…       Я чувствовала себя связанной с ним — со мной — каким-то непонятным образом.       По моей шее сбоку скатилась капля тепловатого пота. Его ногти впивались в мою плоть, оставляя крошечные серповидные отметины. Воротничок моей рубашки был накрахмаленным, хрустящим и жёстким, когда он тёрся о мою челюсть. Его волосы были густыми и удивительно жесткими на фоне подушечек моих пальцев. Моё сердцебиение было сильным, громким и беспорядочным, затяжным, пульсирующим эхом между ушами. Я была уверена, что он это слышит. Я была уверена, что он это чувствует.       Но этого было недостаточно. Я хотела увидеть его. Я хотела, чтобы он посмотрел мне в лицо и понял, что именно он сделал со мной — я хотела, чтобы он, чёрт возьми, знал, бесспорно, безвозвратно, что это не было несчастным случаем, что это не было побочным продуктом страха, неуверенности и адреналина — это было намеренно, это было намеренно, это было по-другому.       Я открыла глаза.       Я посмотрела вниз.       Его взгляд метнулся ко мне, как будто он ждал этого, ждал меня…       Он намеренно провёл языком по моему клитору.       И тут мои мысли начали переходить в разбитые, блаженные фрагменты — там, да, это место — позвоночник покалывание — пик пик пик — блядь — зубы и язык и труднее — там, там, так близко — тепло, мне тепло, слишком тепло — близко — я не могу — яркий белый завитки молнии — да — продолжай — да — сильнее — чертовски тепло — быстрее — сильнее — да, так близко — мои мышцы распадаются быстрее — ближе — не могу встать — блядь — падаю, падаю, падаю — блядь — я не могу — я не могу — да — быстрее быстрее быстрее быстрее…       Да.       Я разбилась.       Всё было кончено.       С меня хватит.