Яд

Lana Del Rey - Yayo

ты нужен мне, как ребенку, когда я цепляюсь за тебя, как наркоманка

      Айви разрывает ненависть, та которая рождена в глубинных детских травмах, которая растет в геометрической прогрессии от тяжелых ударов по лицу. У маленькой Памелы на голове блестящая корона, а перед ней бисквитный торт с сияющей шестеркой - жаль этот праздник подпитывает ее одиночество еще больше, а мать ядовито плюет в нее очередным оскорблением. У ее мамы длинные рыжие волосы с приливом красного, у Айви они тусклые, а слезы впитываются в землю любимого кактуса. Отец сметает с подоконника горшок, оставив на полу разводы грязи, бьет жену кулаком по лицу и падает в бессильном припадке. Айви с ужасом вспоминает кровавые пятна на сером линолеуме вперемешку с землей - а еще ужасный мамин смех, только позже Айви поймет, что шизофреническое расстройство у нее неспроста. Мама уходит, как уходит любая жажда на спасение: ей бы повеситься на люстре, только бы не оставаться с отцом.       Он бьет ее в первый раз в приступе ярости от алкогольной горячки, у Памелы на лбу остается красно-фиолетовая ссадина, а отец слезно извиняется на следующее утро. Она думает, что еще не все потеряно, он может быть хорошим, ведь вера спасает, надежда не убивает и не прожигает на коже шрамы - это помогает жить. Памела курит в шестнадцать на балконе, сидит на холодном бетоне, свесив голые лодыжки вниз с третьего этажа, получает хлесткий подзатыльник за это от отца.       - Ты причина всех несчастий, - говорит он, цепляя ее за запястье.       В ней теплится надежда на лучшее. Она надевает короткое зеленое платье, и двигается в один из тех клубов, где можно забыться на добрые несколько часов с самыми неприятными людьми на свете. Хорошо в Готэме никто не контролирует девочек с огненными волосами, которые закидываются непонятными таблетками. У Памелы затуманенный рассудок, а сквозь бледную кожу прорастают лепестки, или иголки от кактуса, а ей весело в духоте клуба, в переливах красно-желтых прожекторов.       - Крошка, ты лучшая, - говорит какой-то ублюдок с желтыми прокуренными зубами и приподнимает подол ее юбки, прижимая к стене на улице.       Она царапает ему лицо, но он хватает ее за шею и практически душит, если бы не копы с фонариками в переулке, он бы точно убил ее. Сидя в полицейском участке, Памела молится о смерти, вот бы ей не дожить до утра. У нее тушь размазана по всему лицу, от красной помады только разъедающий оттенок бордового и абсолютно пустые зеленые глаза.       - Чем это они ее накачали? - женщина в белом халате осматривает ее потускневший взгляд, пытаясь выведать хоть остатки рассудка.       - Она ебнутая, такая же, как и все отморозки в том клубе, - говорит коп, закидывая в рот очередной пончик с розовой помадкой.       - Видимо, - соглашается местный доктор.       Ее уже не спасут, а на что ей надеяться? И тогда ярость застилает глаза пеленой ненависти, сначала к себе, потом ко всему, что ее окружает. Зубцы вилки впиваются в голубоватые вены, и она безжалостно терзает себя, по полу камеру ползут ленты крови, на пропитанном влагой потолке расцветают фиалки - она их так любит, хорошо, что это будет последним ее воспоминанием. Только вот ее откачивают, отправляют в психушку, проводя бесконечные сеансы шоковой терапии и беседы с тупыми психиатрами, у которых лопнувших капилляров больше, чем извилин. А потом она душит одного из них лианой, которая материализовалась в ее запястьях. Списать бы на состояние аффекта, но она точно осознавала, что делала и ей... это понравилось? Нет, ей это чертовски по вкусу. Она разрывает на куски половину мед. персонала, все эти ненавистные рожи докторов и полицейских - она безжалостная убийца. Человеческая кожа оборачивается ядовитой зеленью, яд ведь с рождения у нее крови, осталось только показать всем, кто она самом деле.       Ядовитого Плюща боятся все утырки в богом забытом городке, не зря, ведь свою ненависть она распространяет не только на плохих - ей просто нравится убивать, впиваться нитями травы в беззащитные скелеты, дробя их на части. Она пьет холодное пиво в том самом баре, любуясь тем, как люди, обвитые плющом, содрогаются в предсмертной агонии. Лекс Лютор восхищенно наблюдает, желает ее в свою коллекцию: она намного лучше дряхлых мужиков с завышенным самомнением; с ней в приспешниках он расквитается со всеми.       - Дорогой, - скалится она, - я работаю одна, думаешь ты мне нужен?       - Ты нужна мне, - без стеснения обнажает свою слабость Лекс.       - Ха! Никогда я не буду на твоей стороне.       Она эффектно пробивает стеклянную крышу его офиса ветвями дерева, отправляя Лексу напоследок цветок розы. Он хранит его в кармане своего пиджака в надежде однажды заполучить ее.       Селина властная, игривая, не вписывающаяся ни в какие рамки, она соблазнительная, и в несколько кошачьих шагов охмуряет прекрасную незнакомку. Айви ненавидит всех. Кроме нее. Селина без ума от ее способностей, Айви ради нее на все пойдет. Правда вот грабить банки с такой очаровательной подмогой уже неинтересно, другое дело заниматься с ней любовью в случайных мотелях и съемных (присвоенных) квартирах. Айви кажется, что с ней она в безопасности. А потом Селина бросает ее в одном из музеев, оставляя на память глубокую царапину на лопатке, которая никогда не заживет. Она падает на колени от собственного бессилия, а Бэтмен немедленно сковывает ее в тесные противоядные силки, опасаясь того, что она снова вонзится в него ядовитыми колючками - но Айви не в состоянии защищаться, к ней снова возвращается ненависть. И ее уже не излечить. Как и прогрессирующую шизофрению, по крайней мере такой диагноз ставят ей все до одного доктора Аркхэма. Она бы разодрала их грудные клетки в клочья, жаль они теперь знают, что ее лучше держать подальше от растений - хотя она справляется без своих обворожительных друзей, и голыми руками набрасывается на некоторых властителей порядка.       А потом в ее руках расцветает астра. Глаза у доктора Квинзель цвета небесной лазури, она улыбается ей по-настоящему, как никто другой, заставляя надежду в груди возрождаться; и даже шрам, оставленный Селиной, кажется, начинает затягиваться под бдительным взглядом Харлин.       - Значит, мизантроп с комплексом непринятия, который дружит с растениями, дабы избежать близости с людьми.       - Не шизофрения? - скептически смотрит на нее Айви.       - Можешь назвать дебилами тех, кто поставил тебе этот диагноз. Разрешаю, - улыбается Харлин и что-то быстро чиркает в своем планшете. - Так, желание убивать из детства?       - Хотела бы я замочить тех, кто причинил мне столько боли в детстве, жаль, они все подохли от инфаркта (про своего отца она даже не заикнулась, уж слишком обидно, что его прикончил собственный организм, а не ее ядовитые щупальца).       Харлин не вздергивает в ужасе брови, не расширяет от удивления глаза и не старается огородиться от пациентки, а только одобряюще хмыкает; Айви вдруг понимает, что сумасшедшая в этой комнате не только она.       Сумасшествие доктора Квинзель однако оборачивается одержимостью одним клоуном, который все пытался прогнуть "королеву царства растений" под себя, только вот та не поддалась, хорошо нашлась другая с шатким рассудком.       У Айви вошло в привычку спасать Харли. Айви стоит задуматься над диагнозом, может это у нее обсессия, протекающая в сложнейшей форме под названием "любовь". Она признается себе не сразу, спустя время, что любит эту безумную с разноцветными волосами; поэтому она признается ей в этом, держит ее холодные пальцы в своих травянистых, и смотрит так пристально - все такая же одинокая напуганная девчонка. А Харли лишь прижимается к ней ближе, касаясь ее губ своими бледными.       - Знаешь, я конечно очарована тем, что ты за меня порвешь любого, но на признание своих чувств у тебя ушло так много времени... короче, ты же такая сексуальная, зачем ты так долго тянула? - смеется Харли и проводит пальцами по ее рыжим волосам.       - Иди ты, Квин, - улыбается Айви.       Она смотрит в глаза Харли и думает, что люди все-таки отстой, но Харли - единственный человек, ради кого стоит постараться примириться с ними.