Правило трёх "Н"

Опасаясь заражения вшами, Рахиль остриглась непозволительно коротко, так, как это делают молодые мужчины, только-только заступившие на службу. Рваные пряди переодически выскальзывали из укладки, налипая на высокий лоб, к вискам, и рассекали вороными прожилами её заострённые скулы… Это было красиво. По-дикому и как-то подозрительно, с вызовом, но всё же чертовски красиво. Она подсушивала волосы камфарой и пудрила близ корней, неизменно состригая лишние сантиметры, и когда склонялась над койкой, то пахла смертью, помноженной на стыдливую дрочку сквозь разлагающиеся слои марли… Остро. Приторно. В дни его мигреней — как сифилис или сирень Прованса. Тилль понимал, что ловит зацикленность, всякий раз обращая своё восторженное внимание на то, как фрау Круспе зачёсывается, собираясь впоследствие сокрыть смоль волос под классическим сестринским убором. То ли ею руководила педантичность, на передовой обретшая формат обсессии, то ли нежелание обнажать взору контуженных даже обкромсанный затылок… И, Господи, Линдеманн всё же надеялся, что Рахиль не являлась заносчивой сукой, коей подавай лоснящихся ссыкунов, обязанных своей целостностью лишь тылу, и новобранцев, которым ещё не повспарывало сухожилия, не повыбивало глазные яблоки, смотрящие на неё с девственной брезгливостью. Он надеялся… И влажно фантазировал, подпитываемый этими своими безосновательными иллюзиями. Отчего-то мужчине казалась, что, стоит ему окрепнуть, оказавшись способным шевельнуть хотя бы кистью, и занырнуть под юбки её кипенно-белого платья, как бёдра, для женщины непозволительно мощные, разъедутся и пустят его промеж. Как он прильнёт, целуя её, любовно прилижется, обласкает, но после же — трахнет; с оттяжкою отъебёт во все щели, обесчестит, и пусть только пискнет, пусть попробует воспротивиться… Молоденькие солдатики же с пренебрежением называли её Schwuler, не осозновая всей прелести хищной силы, которой сочилось каждое порывистое движение Рахиль… Всё то, что она исподволь транслировала на разношёрстную госпитальную публику, вводило в диссонанс: белоснежный капрон чулок, тоненькие ремешки туфель, опоясывающие щиколотки, ямочка на подбородке и сурово сведённые к переносице брови, из-под которых Круспе смотрела на оставшееся от мира остекленевшими глазами дохлой осетрины. Тилль выждал, Тилль лихорадил. Тилль креп вопреки, отхаркивая сладковатый гной, и жрал со знанием дела. Рана на его спине, прежде воспалённая, к осени начала затягиваться. Лёгкие вновь задышали без малейшего намёка на сиплость, что продирала глотку покрепче абсента… Одним октябрьским вечером он даже обнаружил в себе силы, чтобы сперва — подорваться с койки, а следом — повалить на неё жилистое тело, готовое вот-вот распустить по швам форменные одежды. Он получил ожидаемое сопротивление: Рахиль вырывалась и толкала коленями, пока ладони мужчины судорожно исследовали бёдра, с особенной извращённостью наслаждаясь границами засаленной чулочной резинки и голой кожи. Та впивалась во взмокший бархат, липла, оставляла контрастные борозды; их жадно охаживали пальцы, с которых, за время пребывания в госпитале, уже сошли все фронтовые мозоли. Они касались её везде и до обидного собственнически. Впалый, ссохшийся на голоде живот, поросшие тёмным волосом паховые впадины, вновь — соски, заметно припухшие от грубой стимуляции. Круспе молчала, но клацала зубами; рыпалась, предпринимая тщетные попытки прикусить, однако, не осмелилась более шевельнуть челюстями, когда приоткрытые губы, невыносимо пошло влажные от слюны, второпях всосал чужой рот. И, Господи, от этой её сучьей покорности, с которой, не пытаясь разрывать поцелуй, женщина раскрылась под ним, Тиллю попросту сорвало крышу… Он разорвал платье там, где оно, едва сходящееся из-за мужественной ширины рёбер, скрывало упругую плоть, и приласкал молочные груди, поочередно вобрав в пересохший рот крупные ореолы сосков. Её ответом, впрочем, было молчание. Нисколечко не задевающее самолюбие Линдеманна, ведь, стоило ему сдвинуть кружево белья в сторону, как подушечки мозолистых пальцев тут же ощутили влагу. Он тут же вонзился внутрь, задрочил её, начавшую судорожно трепыхаться, и, довольный первым несмелым стоном, извлёк из лона пальцы, после чего — толкнулся разом на всю длину… Так, как всегда об этом мечтал: то оттягивая, то отпуская резинку чулок, выгрызая отметины под волевым подбородком, сминая груди и вылизывая промеж них, где стало особенно соленó от испарины. Безо всякой нежности, намёков на желание сыскать в её прикосновениях взаимность, но по-военному любяще; кротко овладевая тем, что составляло Рахиль, одновременно отвратительную, но потому-то и манящую. Ещё раз. Ещё… Загоняя себя всё глубже, чтобы обильно излиться внутрь; не просто окончить в тепло, довольствуясь ощущением собственной липкой влаги, а запятнать, пометить застоявшимся семенем… — Ещё, — голос Рахиль срывается, глаза — горят, а ноги разъезжаются под ним с выверенным блядским проворством. Она сдирает с Тилля бинты, царапает прелые плечи, стонет, более не стесняясь, и он наконец-таки ощущает себя живым. В не меньшей степени. Снова.