Прикосновение

My body is a cage that keeps me From dancing with the one I love But my mind holds the key You're standing next to me My mind holds the key. Arcade Fire — My Body Is a Cage

***

— Айво, это миссис Колтер. Она присмотрит за тобой, пока меня… — Мне не нужна нянька. Мне тринадцать. — Ну да, само собой… Но и один ты не останешься. — Так возьми меня с собой. Как обычно. Я не буду мешать. — Не в этот раз. Это не какие-то учения в соседнем штате. Это боевая операция, меня не будет месяц, а может и больше. — Тогда я останусь здесь один. Я прекрасно могу о себе позаботиться. Мне совершенно не нужны… — косой взгляд исподлобья на женщину, скромно стоящую в стороне с дружелюбной улыбкой —…посторонние люди. — Да, разумеется, не нужны, тебе никто не нужен! — Терпение генерала быстро подходит к концу, и он переходит на крик. — Я сказал, что миссис Колтер присмотрит за тобой, и о каждом твоем шаге будет докладывать мне, значит, так и будет! Мне не нужно повторения инцидента в школьной столовой с ребенком Джексонов! Бедного парня до сих пор кормят через трубочку! Еще одна такая выходка, и простым переводом в другую школу мы не отделаемся. Так что, я не собираюсь с тобой спорить, мальчик. Ты будешь делать то, что тебе говорят, это ясно? — А что, если нет? — взрывается подросток, яростно глядя отцу прямо в глаза. — Что тогда? А? Убьешь меня? Сдашь в детдом? В дурку? Ты же давно собираешься, что, духу не хватает? Или ты можешь только угрожать? — А ну закрой свой рот, паршивец. — лицо генерала Уолтерса становится пунцового цвета. Он переводит взгляд на испуганную женщину, мнущуюся у входа, уже без улыбки, не знающую, куда деть глаза. Затем снова смотрит на сына и рявкает тоном, не терпящим возражений. — А ну наверх. Живо! Еще не дойдя до входной двери в комнату Айво, генерал сгребает его за шиворот, не замечая судорожного вдоха, и буквально зашвыривает его внутрь, так, что мальчик едва не падает. С жутким грохотом генерал захлопывает дверь и угрожающе надвигается на сына. Тот уже понимает, что не на шутку разозлил отца своим выпадом и не поднимает взгляд, пятясь назад и упираясь спиной в стену. — Как же ты меня достал! Ты и твои выходки… — Уолтерса буквально распирает от ярости. — Как же я устал от твоих бесконечных закидонов, от бесконечных жалоб родителей и учителей в школе, с которыми ты постоянно препираешься… — Но, если они не правы и недостаточно компетентны… — Заткнись. Заткнись сейчас, просто заткнись, я не хочу сейчас слышать эту чушь! Это обычная школа, учителя обучают там учеников своим предметам, а не наоборот, черт возьми! Это нормально. И все нормальные дети это понимают. Никто не вскакивает на парту посреди урока физики, называя преподавателя конченым лысеющим имбицилом, не добившимся в жизни ничего, кроме поста мелкого учителишки в школе для таких же примитивных имбицилов, и не читает лекцию по ядерной физике, пока его отца не вызовут к директору. — Но он сделал три ошибки только в одной формуле, я не… — Закрой. Свой. Рот. — снова обрывает его генерал. — Я не хочу знать, что ты там думаешь, что думает этот учитель, или директор, мне плевать. Я просто хочу, чтобы ты стал, в конце концов, нормальным парнем, который держит свой длинный язык за зубами, не выделывается и не влипает в истории! У меня нет времени на эти разборки. — Но я НЕ нормальный! — снова взрывается подросток. В глазах стоят слезы, голос дрожит, руки в черных медицинских перчатках сжаты в кулаки. — Я не нормальный, и никогда таким не стану, и ты это знаешь! Если я так тебе надоел, сдай меня в психушку и дело с концом! Зачем ты меня терпишь… — судорожный рваный вздох. Генерал смотрит на него со смесью злобы, отвращения и досады. — И сдал бы. — сквозь зубы бросает он. — Может и надо бы. Может, там бы и выбили из тебя все дерьмо, раз у меня не выходит. Но я дал женщине, которую я любил больше жизни, твоей матери, слово, что позабочусь о тебе. И я его сдержу. У меня есть честь. — Она давно мертва. Ей плевать на твою честь. — Заткнись, щенок! — генерал снова переходит на крик. — Ты не смеешь в таком тоне говорить о женщине, которая в буквальном смысле подарила тебе свою жизнь! Которая пожертвовала собой, чтобы произвести тебя на свет! Это был ее выбор! Ты знаешь, что врачи могли спасти ее? Знаешь, что они могли сохранить жизнь ей, а не тебе, мальчик? Айво смотрит на него широко открытыми глазами. Разумеется, он знал, что его мать умерла при родах, но об этом он не слышал. Отец вообще очень мало говорил о ней. Но сейчас его, как будто понесло. Нервы сдали, и все, что копилось столько лет, прорвалось наружу. — Но нет, она не позволила, она умоляла врачей спасти тебя, пусть даже ценой ее жизни… — горько продолжает мужчина, смотря в стену, полностью погрузившись в воспоминания, не замечая ничего вокруг. — Она взяла с меня клятву, что я позабочусь о нашем сыне. Я тогда не понимал, что действительно вижу ее в последний раз. Все надеялся на чудо… И я поклялся, держа ее руки в своих, я сделал так, как она хотела. Теперь я думаю, что не должен был. Надо было не слушать ее, приказать врачам, надавить, заставить их спасти ее… Моя невеста, любовь всей моей жизни сейчас могла бы быть жива, возможно, родила бы мне другого ребенка, и мы были бы счастливы! Но нет, теперь я должен возиться с этим недоразумением, с этой ошибкой, больным, чокнутым ублюдком, возомнившим себя супергением и центром вселенной! Он снова переводит пустой озлобленный взгляд покрасневших глаз на сына. — Ты уничтожил все, что я любил. Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. Думаешь, раз ты умнее кучки своих тупоголовых сверстников, то сможешь стать королем мира? Нет, пацан. Ты ничтожество. Жалкое, трусливое ничтожество, которое только прикрывает свой страх безумными выходками. Ты можешь обманывать этим тупых подростков в школе, но не меня. Я вижу тебя насквозь. И ты жалок. Без меня ты давно бы уже лежал избитый этими же тупоголовыми задирами где-нибудь в канаве за свою наглость и заносчивость. Но они боятся меня, поэтому не лезут к тебе. Меня, а не твоих железных игрушек. Если бы не я и мои связи, опека уже давно закрыла бы тебя в лечебно-исправительном учреждении, где тебя накачали бы препаратами настолько, что ты два и два сложить бы не смог, не то, что формулы свои составить… Так что, советую тебе научиться благодарности. Подумаешь, пока меня не будет, над своим поведением, и о том, как надо уважать старших. В особенности, тех, от кого зависит твоя жизнь. Генерал проходит мимо остолбеневшего парня, смотрящего в одну точку на полу, и останавливается в дверях. — Миссис Колтер доложит мне о твоем поведении. Я оставил ей все инструкции. Не советую снова меня разочаровывать. Он выходит, захлопнув за собой дверь, и в ту же секунду Айво сползает по стене на пол, трясясь от беззвучных рыданий, утыкаясь лицом в колени. Генерал Уолтерс выходит на улицу, но не идет к давно ждущему его служебному автомобилю, а резко сворачивает в проулок. Замахивается и со всей силы бьет кулаком в стену. Потом еще, и еще и еще… Смотрит на кровавое месиво вместо костяшек вперемешку с белой штукатуркой, на бордовые капли, медленно падающие на асфальт с его трясущихся рук и пытается утихомирить дыхание. Он понимает, что в этот раз зашел слишком, безвозвратно далеко, что, скорее всего, потерял Айво навсегда. Он невероятно зол на себя самого, но назад уже ничего не вернуть. Его сын никогда его не простит. А он сам никогда не признает свою вину.

***

Стоун уже третий час наблюдает, как доктор мечется по лаборатории, проверяя исправность каждого дрона, исключая любую возможную неполадку, что-то настраивая и подкручивая в и так уже идеально отлаженном механизме. Заканчивает с последним и снова возвращается к началу. Кажется, пятый круг пошел. Это плохо. Очень плохо. Стоун находится рядом с доктором уже достаточно долго, чтобы узнать симптомы, после которых неминуемо произойдет приступ. И хорошо, если он выльется во вспышку необоснованной ярости в адрес агента, с этим он знает, что делать, переживет как-нибудь. Но если это снова будет приступ паники… Это уже хуже. Тогда агент будет немедленно изгнан из лаборатории под каким-нибудь абстрактным предлогом, а доктор запрется там наедине со своими демонами, выкрутив динамики до предела, прячась за ревущими битами и бронированной дверью. Как будто Стоун не замечает блеск в глазах и дрожащие руки… Но сделать он все равно ничего не может. Роботник не примет его помощь, не станет слушать, только еще больше разозлится и оттолкнет его, или вообще уволит. А агенту совсем не хочется рушить то, что со временем стало отдаленно напоминать дружеские отношения. Да и как Стоун может помочь? Как успокоить человека, если к нему даже прикоснуться нельзя? Это было самое главное, нерушимое правило — не прикасаться. Никогда, ни под каким предлогом. На слова он обычно тоже отзывался либо сарказмом, либо оскорблениями. И Стоун чувствовал себя бесполезным. Агент заметил, что в такое состояние доктора чаще всего вводят беседы с начальством. В частности, с коммандером Уолтерсом. Он не понимает, почему тот имеет такое влияние на Роботника, но, из всех людей, с которыми доктору так, или иначе приходится взаимодействовать, мнение коммандера по какой-то причине имеет для него значение. Сегодня он тоже вернулся после такой встречи, точнее разноса после их недавней миссии в Индиане, где доктор, проигнорировав прямой приказ, опять поступил по-своему. Стоун, как обычно, преподнес все высшему начальству совсем в другом свете, но от коммандера было сложно что-либо скрыть. Роботник отсутствовал слишком долго и вернулся совершенно не в себе. То есть, еще более не в себе, чем обычно… Доктор разворачивает на столе какие-то схемы, пытаясь подавить дрожь в руках, но у него не выходит. Один из тонких листов рвется у него под пальцами, которые видны из-под обрезанных перчаток, обычно используемых для работы с мелкими деталями. И вдруг Роботник срывается, сминает всю схему в комок и швыряет в сторону. За ней следует другая, потом третья, клочки бумаги летят во все стороны. Как сквозь пелену, доктор слышит звук бьющегося стекла, ощущает теплую жидкость, стекающую по пальцам, чувствует железный запах крови. Судорожно пытается сделать вдох, но не может. Нет, только не это. Мысль мелькает на границе сознания, но ускользает. Мир сужается до банального желания вдохнуть кислород, чтобы выжить. Айво чувствует, как его тело трясет, и он не может его контролировать. Не может остановить слезы, текущие по щекам. Он слышит свои судорожные вдохи и всхлипы и чувствует волну отвращения к себе. Все, как он и сказал — жалкое, трусливое, сломанное ничтожество. Какая все-таки ирония. Он может создать любого робота, может починить абсолютно что угодно на свете, но себя починить он не может. Не может даже контролировать свои эмоции. В какой-то момент, он замечает, что к звуку его прерывистого дыхания добавляется еще что-то. Какой-то новый звук. Нет, не просто звук. Голос. Низкий, приятный голос, тихий, но уверенный. Доктор не может разобрать слов, но ощущает приятное тепло. Он прислушивается к голосу, цепляясь за него, как утопающий за спасательный круг. Почему-то именно этот звук становится его опорой, константой, которая медленно, постепенно заставляет хаос из сломанных деталей упорядочиться, перестать вращаться и снова начать работать, как единый исправный механизм. По крайней мере, Айво это так себе представляет. Его дыхание замедляется, дрожь постепенно уходит, а зрение восстанавливается. И в этот момент, он понимает, кому принадлежит голос. Агент Стоун стоит рядом с ним и… И почти обнимает его, держа одной рукой под локоть, а другой обхватив плечи. Он касается его. Он не просто прикоснулся, агент держит его крепкими, сильными руками, мягко, но уверенно сдерживая, не давая Айво крушить все вокруг в порыве ярости, причиняя вред себе и собственной работе. Роботник сильно зажмуривает глаза, ожидая наступления невыносимого, тошнотворного чувства животного страха от прикосновения другого человека, которое… Не приходит. Одна секунда, две, три… И ничего. Доктор медленно открывает глаза и удивленно смотрит на Стоуна. Тот понимает, что состояние доктора изменилось, и замолкает, переставая шептать какую-то чушь о том, что Айво не один, что все будет хорошо, и он рядом. Но агент не ослабляет своей хватки, продолжая обеспокоенно вглядываться в лицо Роботника. Хотя, в его собственных глазах доктор отчетливо видит страх. Только страх не за свою жизнь. Роботник много лет видел выражение страха и отвращения на лицах своих подчиненных, или других людей, но выражение лица агента было совершенно иным. С таким же выражением Стоун смотрел на него, когда на них напали террористы. Он действительно боялся за него. Не самого доктора, что в любой момент мог приказать дронам расстрелять глупого человечка, позволившего себе такую фамильярность, не того, что его босс может его уволить, нет, в его взгляде был страх за жизнь другого человека. Это было странно. Необъяснимо. Но еще более необъяснимым был тот факт, что прикосновения Стоуна не вызывали ужаса и отвращения. На самом деле, доктор действительно ощущает странное спокойствие. И усталость. И еще холод… Приступ вымотал его, он чувствует себя полностью опустошенным. Думать не хочется, хочется просто упасть и заснуть. Хоть прямо здесь. — Стоун… — его голос такой хриплый и слабый. Он что, кричал? Боже. — Вам нужно отдохнуть, сэр. — немедленно отзывается агент. — Давайте, я помогу, обопритесь на меня… Он подныривает под руку Айво, перекидывая ее себе через шею и держа за запястье, прикасаясь к голой коже, не закрытой перчаткой, а другой поддерживает за талию. Тут же замирает на месте, когда доктор судорожно втягивает носом воздух и цепенеет. — Все хорошо? — осторожно спрашивает агент, заглядывая в глаза. Айво медленно кивает, не понимая непривычной реакции своего тела, а точнее ее отсутствия, но решает оставить это на потом. Он позволяет агенту буквально отволочь себя в жилой сектор лаборатории, негнущимися пальцами вводя код на двери своей спальни. Когда его голова касается подушки, усталость накатывает с новой силой, и доктор выдыхает умиротворенно, чувствуя, как теплые руки укрывают его одеялом. Последнее, что он видит перед тем, как погрузиться в сон, это привычная открытая улыбка агента и невероятно теплый и успокаивающий взгляд огромных глаз цвета черного кофе.

***

— Тебе правда интересно? — карие глаза широко открыты от удивления, в голосе недоверие. — Да, очень. — отвечает молодой человек напротив, наклоняясь ближе. — Расскажи еще о своей теории, Айво. Они в университетской лаборатории, готовят к презентации прототип, который является их общим проектом. Обычная лабораторная работа, ничего особенного. Для Айво, разумеется. Обычно те, кого ставили с ним в пару, не возражали, когда Роботник в грубой форме советовал им заткнуться и не лезть, и делал всю работу за двоих. Но чаще преподаватели предпочитали не трогать вспыльчивого, но сверходаренного студента, давая ему индивидуальные задания, чаще всего недоступные пониманию большинства остальных студентов. Да иногда, и самих профессоров, что уж говорить о второкурсниках? Но в этот раз, этот парень, Тодд, сам напросился ему в партнеры по проекту. Это было подозрительно, но интригующе. Роботник собирался разнести в пух и прах его самооценку, наглядно продемонстрировав ничтожность умственных способностей парня в сравнении с его. Но тот вел себя… Непривычно. Не отвечал грубостью на грубость, игнорировал его сарказм и издевки, только вежливо улыбался, со всем соглашаясь, пытался даже вникнуть в суть работы, помогая по мере возможности. Да и не настолько он был глуп, если уж быть откровенным. По сути, это был первый человек за много лет, с кем Айво мог действительно поговорить. Который внимательно слушал, не перебивал, не отпускал дебильных шуточек, не задавал лишних вопросов и главное, не пытался прикасаться. За две недели, что они работали над проектом, Роботник даже успел привыкнуть к вежливому, веселому, улыбчивому парню с серыми внимательными глазами. Если бы он мог оценивать с этой точки зрения, он, наверное, назвал бы его красивым. Насколько красивым может быть хрупкое и несовершенное тело человека. Сейчас Айво готовит прототип к презентации, настраивая последние мелочи, и наблюдает за парнем краем глаза, попутно объясняя суть работы механизма, а заодно, пафосно вещая о своих планах в будущем развитии робототехники в целом, откровенно наслаждаясь собственным небольшим представлением, у которого, наконец-то, нашелся благодарный зритель. — Мне всегда интересно то, что ты рассказываешь, Айво. Иногда я жалею, что не ты у нас преподаешь, ты явно знаешь намного больше, чем эти обленившиеся остолопы, которые называют себя профессорами. - Парень бросает быстрый взгляд на однокурсника, замечает мелькнувшую улыбку и легкий румянец от комплимента. Кивает сам себе, чувствуя, что он на правильном пути и продолжает. — Может, мы понимали бы чуть больше, если бы нас учил кто-то настолько компетентный, как ты. Мне кажется, я никогда не устану восхищаться тем, как вдохновенно ты говоришь о механизмах, а еще больше, тем, как легко ты заставляешь их оживать. Он подходит все ближе, медленно кладя руку Айво на плечо и мягко разворачивая лицом к себе. Тот вздрагивает, но не отстраняется. Отступать попросту некуда, он оказался зажат между Тоддом и столом с прототипом. — Ч-что ты делаешь? — Роботник чувствует, как липкий страх начинает зарождаться в груди и разливаться по телу. — Ничего. Все хорошо. — Тодд улыбается, наклоняясь еще ближе, так, что его нос почти касается носа Айво, заглядывает в глаза. — Я не трону тебя. Если ты сам не захочешь. Айво чувствует его дыхание на своих губах. Теплое, настоящее. Его рука твердо и уверенно сжимает его плечо. Здесь и сейчас. В реальности. Это не его фантазии и подростковые мокрые сны. Это реальный человек, который, по какой-то необъяснимой причине, захотел сблизиться с ним. Такой шанс нельзя упускать. Айво закрывает глаза, сглатывает, неимоверным усилием заставляя себя подавить дрожь и подступающую панику, и едва заметно кивает. Слышит тихий смешок и чувствует чужие губы на своих. Всего на одно неуловимое мгновение, которое прошивает огнем все тело, заставляя сердце выпрыгивать из груди. Но оно тут же обрывается. Внезапно зажигаются верхние лампы лаборатории и, как будто со всех сторон, раздаются громкий смех и гогот. Айво открывает глаза, щурясь от яркого света, пытаясь понять, что происходит. Тодд отходит от него и тоже смеется, чуть ли не складываясь пополам, хором со своими друзьями, среди которых Роботник с ужасом узнает всех своих однокурсников и однокурсниц, и даже несколько человек с других курсов. Все они прятались в полутемной лаборатории, наблюдая театр, устроенный их дружком. Он в ярости смотрит на Тодда, игнорируя жгучую влагу в уголках глаз. — Я же говорил, парни! — выдает тот, икая от смеха. — Я говорил, что этот чудила не только псих, но еще и пидор! Я говорил, а вы мне не верили. Будьте добры, теперь, господа и дамы, сдавайте свои денежки! Как гогочущие, словно гиены, ублюдки передают деньги, Айво уже не видит. Он отворачивается к прототипу и совершенно спокойно, как будто происходящее не имеет к нему никакого отношения, нажимает несколько кнопок, разворачивается и пружинистым шагом покидает лабораторию. Сидя на скамейке в университетском парке, отпивая несладкий мерзкий кофе из картонного стаканчика, Роботник любуется видом всеобщей паники и языками пламени из окон бывшей лаборатории. Он равнодушно наблюдает, как работники скорой погружают изуродованные, обгоревшие тела в машину. Парни все еще живы, но вряд ли теперь смогут кого-либо соблазнить. Особенно не повезло красавчику Тодду, он стоял ближе всех к самоуничтожившемуся прототипу. Глядя вслед уезжающей машине, девятнадцатилетний парень дает себе клятву больше никогда в своей жизни не поддаваться ничтожным, примитивным, отвратительным человеческим эмоциям. Отныне он может верить только машинам. Ему никто не нужен.

***

— В отношениях физическая близость — это не самое главное, доктор. Стоун видит прищуренный, внимательный взгляд и только тогда понимает, что только что сморозил. Изначально он пытался ответить на, по сути, риторический вопрос босса о том, почему на конференции одна из журналисток все время пялилась на него и улыбалась. — Может, Вы ей просто понравились, сэр. — находясь частично в своих мыслях, попутно просматривая бумаги, отвечает Стоун. Слышит в ответ тишину и поднимает взгляд. Доктор повернулся к нему в своем кресле на колесиках, руки в перчатках сложены перед собой, кончики пальцев соединены, образуя пирамиду, поза обманчиво-расслабленная, глаза опасно прищурены. Агент нервно сглатывает, понимая, что ляпнул что-то не то. — Странное предположение, агент. Ты намекаешь на то, что это существо женского пола хотело бы вступить в отношения со мной? Но это предполагает физический контакт и интимную близость. А это отвратительно. Так они и пришли к этой фразе. — В отношениях физическая близость — это не самое главное, доктор. — произносит агент, чувствуя, что закапывает себя еще глубже. Доктор откидывается на спинку кресла, смотря на агента с усмешкой. — Любопытно. А что тогда главное? Ну-ка, просветите меня, агент. Стоун полностью разворачивается к доктору, откладывая в сторону рабочий планшет и собираясь с мыслями. — Я думаю… В отношениях, в серьезных конечно, самое важное, это доверие. Когда ты доверяешь другому человеку настолько, что готов поделиться самым сокровенным — своими страхами. Когда знаешь, что можешь рассказать ему что угодно, обо всем, что тебя беспокоит, и он не уйдет. Не посмеется, или обидится, или что-то вроде… А поймет и тоже поделится своими страхами. Вдвоем все, что угодно пережить легче. Когда полностью доверяешь, и тебе доверяют, это бесценно. Стоун неуверенно поднимает взгляд на доктора, надеясь, что тот сейчас от души посмеется над его бессвязной речью, назовет его сентиментальной тряпкой и выгонит из лаборатории. Но Роботник пару секунд просто смотрит на него с нечитаемым выражением на лице, а потом вдруг резко вскакивает, парой широких шагов покрывает расстояние между ними и склоняется прямо к лицу Стоуна, вцепившись руками в подлокотники его кресла. Агент удивленно смотрит в его глаза, вжавшись в спинку. Так близко. Он чувствует его дыхание. Стоун ненавидит, когда доктор так делает. Потому, что от этой недосягаемой близости все его органы, как будто перемешиваются, сердце начинает стучать где-то в горле, в животе происходит какая-то невообразимая буря из бабочек, голова начинает кружиться, а в паху становится очень жарко… Так нереально близко, но неприкасаемо. Только смотреть, только слушать, только вдыхать, только мечтать. Но никогда не касаться. Но, в последнее время что-то незримо изменилось. После того инцидента с приступом доктора, о котором они оба никак не упоминали, старательно делая вид, что ничего не произошло, в поведении доктора появилось что-то еще. В его движениях, долгих тяжелых взглядах на Стоуна, когда он думает, что агент не видит, в его непривычном молчании и задумчивости. Он, как будто обдумывает что-то, изучает и анализирует все это время. И сейчас Стоун понимает, что объектом изучения, судя по всему, был он сам. Но следующий вопрос повергает его в шок. — И чего же ты боишься, Стоун? — Я?.. — Агент смотрит на него широко открытыми от удивления глазами. — Я думал, мы говорим о… Во взгляде доктора, за сурово нахмуренными бровями, Алан ловит не только привычную ярость, надменность и превосходство, но и… Неуверенность? Смущение? Надежду? Возможно, это его шанс, думает Стоун. Если он сейчас скажет что-то не то, момент будет упущен навсегда. И он обрывает себя, замолкает на секунду, а потом отводит взгляд и выдыхает, собираясь с духом. — Я боюсь каждый день, приходя на работу. Каждый раз, заходя в лабораторию, я просто в ужасе. — Ты боишься меня. — обрывает его доктор, в его голосе разочарование, но и понимание. Это ожидаемо. — Нет! — резко и уверенно возражает Стоун. — Нет. Я боюсь, что в любой момент, может сегодня, или завтра, вы решите, что я вам больше не нужен. Боюсь сделать что-то не так, настолько не так, что вы не просто наорете, или выгоните, а уволите насовсем. Больше не захотите меня видеть. Поймете, наконец, что я действительно бесполезен для вас здесь, ведь у вас есть ваши машины, они вполне способны вас защитить в случае покушения, скорее всего, намного эффективнее, чем я. Стоун нервно сглатывает, переводя дыхание, и продолжает, не смотря на доктора. - Я боюсь, что, когда вы выгоните меня, мне снова придется вернуться к службе в горячих точках, выполняя самую грязную работу, самые отвратительные приказы. Здесь я чувствую себя причастным к чему-то великому, действительно важному, к прогрессу. Но если я уйду, мне придется снова вернуться в разведку, шпионить за людьми, которых я даже не знаю, для других людей, которых я даже не знаю… Я боюсь опять потеряться, раствориться в постоянных бессмысленных убийствах по чьему-то приказу, предательствах, смерти товарищей, взрывах и крови… Стоун закрывает лицо руками, пытаясь унять дрожь. — Знаете, я постоянно чувствую ее запах. Особенно, просыпаясь по ночам. Даже, если долгое время ничего не происходит, я все равно чувствую ее запах и вкус на губах… Стоун чувствует, как его руки медленно, очень медленно обхватывают за запястья и отводят от лица. Напротив себя он видит выражение глаз, какое никогда не видел раньше. — Но больше всего, доктор, намного больше увольнения и своих воспоминаний, я боюсь, что с вами что-то случится. Что меня не будет рядом, или я не справлюсь… Этого я уже не смогу… Я не… Он задыхается и закрывает глаза, ощущая, как горячая влага неудержимо течет по щекам. И чувствует нечто настолько невероятное, что совсем перестает дышать. Прикосновение. Он открывает глаза и видит руку доктора без перчатки. Когда он успел снять ее? Все мысли начисто исчезают из головы агента, когда Роботник медленным, осторожным движением, как будто прикасаясь к ядовитому зверю, кладет ладонь на его щеку и большим пальцем стирает с нее влажную дорожку. Какое-то время они вообще не двигаются, Стоун, боясь спугнуть, а доктор, будто прислушиваясь к своим ощущениям. — Я боюсь остаться один. — тишину нарушает едва слышный надломленный шепот. Доктор убирает руку и не смотрит агенту в глаза. — Знаю, это абсурдно, учитывая, что я обычно говорю. Мне не нужны люди, они несовершенны, у меня есть мои машины. Это правда, но с тобой все иначе, Стоун. Ты не такой, как другие люди. Я не хочу, чтобы ты уходил. Я так устал... Так устал притворяться, я не могу больше... Не хочу больше быть один. Алан порывисто подается вперед и обнимает Роботника за шею, прижимает к себе. Он не задумывается о том, что делает, просто сейчас это кажется правильным. И он убеждается в этом, когда чувствует почти невесомые прикосновения рук на своей спине.