Хозяин болота

      Александр Христофорович всегда едва ли не насмешливо фыркал, когда Тесак заговаривал про нечисть. «Глупостей поменьше своим языком мели, а больше делом занимайся», — небрежно бросал он и даже не желал Степана слушать. А тот рад кому-нибудь рассказать обо всяких кикиморах, леших, да и много о ком ещё, только никто слушать не хотел, а, ежели кто хотел — так уж всё знал. А Тесак-то больше всех ведал — ему ещё с пелёнок бабка сказывала и про мавок, и про духов, и про домовых, и даже про хозяина болота. Степан о нем больше всех слушать любил, даже постреленком повадился в лес бегать с мыслью: «Авось, найду». Нынче Тесак уже не маленький, да и бабки его давно на этом свете нет, а он до сих пор вспоминает о хозяине болота: говорили, раньше он человеком был, теперь же тварью страшной по лесу ночью бродит вкруг жутких топей, кровь чует с такого расстояния, что орёл ближе к земле летает, и от запаха её ещё больше звереет. Попадись ему ночью человек — задерет, точно разъяренный медведь, разве что рвать будет ещё более жестоко, ведь жалости у него никакой нет. Говорят, оттого так, что души у хозяина болота не было никогда. И Тесачок всему этому охотно верил, а оттого и в лесу осторожничал, и ночью не загуливался, и по болотам по ягоды ходил осмотрительно, однако ж любопытства своего детского не утратил и хоть одним глазком желал взглянуть на то чудище лесное.       Это юношеское, былое затмило нынче новое — горячее и грешное. Степушка все писарем у Александра Христофоровича служил и верен ему был, как собачонка какая. Только вот стал он на начальство свое заглядываться, да так, как дивчины на юношей смотрят. Так корил себя за это Тесак, так ругал, едва ли не истязал. Он в своих глазах уж и грешник, и изувер, и последняя гадина пропащая, бессовестная — где ж это видано, чтоб так постыдно на начальника бы глядели? И все же, как бы Степан не поносил себя, ничего поделать не мог — любовь к Александру Христофоровичу была такой сильной, такой крепкой, хоть и бессовестной, что Тесак от неё отделаться никак не сумел бы. Впрочем, и рассказать Бинху об этом он не мог — духу не хватало. Степа как Александра Христофоровича увидит, так весь этот самый дух из него вон; и боится свое начальство, и восхищается им, и всего себя ему отдать готов — у Бинха голос красивый, такой глубокий, бархатистый, ласковый даже, но как полицмейстер скажет чего, так и звучит это, как приказ, властно настолько, что Тесак готов все на свете сделать, лишь бы им всю жизнь так повелевали, лишь бы обладатель этого голоса доволен остался.       От Александра Христофоровича Степан нередко ругань слышал за то, что сидит и, как в беспамятстве, глазеет на начальство: на его лицо, обладающее мягкими чертами, но крайне строгое и нахмуренное; на его волосы пушистые и лохматые, несмотря на то, что все время бережно причесываемые; на его руки, такие сильные, особенно, если их представить Тесачка держащими; на его тело, крепкое, подтянутое, особенно изящно смотрящееся в мундире. Бинх отчего-то ел мало, Степан, вероятно, несколько раз всего помнил, когда полицмейстер ел при нем, и это писаря поражало — видать, мужчина совсем не питается что ли, а худобой болезненною не обладает.       Тесак любил глазеть на Александра Христофоровича, однако личное пространство, как мог, уважал. Порой он видел, как Бинх куда-то прогуливается вечерами, ранним утром или так, в нерабочее время, но ни разу полицмейстера не тревожил — не его это Тесаково дело. И все же однажды Степан, сидючи совсем поздней ночью, бессонницей мучась, углядел в окно, как тёмная фигура от деревни по направлению к лесу скользнула. Писарь уже довольно насмотрелся на свое начальство, чтобы его от кого угодно даже в ночной мгле с первого взгляда отличить. Любопытство Тесаком овладело, не смог он его сдержать, а потому выбрался из дома и бесшумно стал красться за мужчиной. Вот уж до самого леса добрались, и Александр Христофорович у кромки вдруг встал, замер, глядит во тьму чащи, да ещё проницательно так, что у Степана, за кустом схоронившегося, аж мурашки все тело истоптали.       Бинх постоял-постоял, поглядел-поглядел куда-то меж стволов, а потом вдруг к пуговицам на мундире потянулся, принялся расстегивать. Вот уже стоит без мундира, без рубахи, да и, впрочем, совсем без одежды, а Тесак, за кустом сидючи, уж не знает, куда себя деть. Раскраснелся весь, взгляд то отводит, то вновь возвращает, в затылок начальства вперяет, смотрит, а внутри него с новой силой любовь к Бинху разгорается и, кажется, что-то ещё. Нечто, доселе неизвестное, тёплое, тягучее, тело плавящее, и теперь Степан уже, хоть глаза и прячет, а все тает — больше всего на свете сейчас ему хочется к Александру Христофоровичу прикоснуться, лбом меж его лопаток уткнуться, да так и замереть.       Полицмейстер насмотрелся на чащу и вдруг шагнул куда-то в её тень, почти совсем его не видно стало, лишь копна серебристых волос в свете месяца белела. Тесак вновь в Бинха взглядом впивается и глазам своим не верит: едва заметный тёмный силуэт Бинха вдруг растёт, меняется, и вот уже из лесной тени луч месяца выхватывает огромную мохнатую спину, косматую голову, там уж не человек — зверь стоит. Степан, хоть и не особо близко прячется, все равно даже оттуда слышит низкий гортанный рык, и звук этот нечеловеческий совсем. Боязно Тесаку, а все равно глядит парень, любопытство его пересиливает. Вроде и не шибко холодно, а колотит писаря почём зря, да и у той тени, затаившейся в пологе леса, откуда-то изо рта облачко пара вырывается, как зимой на морозе. Тень двигается, точно плечи расправляет, разминается и неспешно, но твёрдо начинает удаляться в тёмную чащу.       Степан осторожно выходит из-за куста, распрямляется, оглядывается и поспешно добирается домой, продрогший — он в рубахе, не то что Бинх в мундире, а ночная прохлада, хоть и не сильна, но беспощадна. Лишь сидя у печи в одеяле, Тесак позволяет себе выдохнуть спокойно и подумать над увиденным. Быть может, ему голову кто заморочил, а, может, и само по себе привиделось, но мысли о том, что Александр Христофорович не человек вовсе, Степан из головы выбросить не смог. Страшный такой, косматый, на волка похож, впрочем, слишком уж велик — таких больших зверей писарь отродясь не видывал. Тесак невольно вспомнил бабкины сказки, вспомнил о хозяине болота и подумал о том, что с детства себе его примерно так и представлял. Стало быть, Бинх и есть тот хозяин болота?       «Нет, ну что за бредни?» — возмущённо подумал Степан. Ведь не может быть, что б его ненаглядный Александр Христофорович таким чудовищем был. Тот зверь, говорят, и человеческий облик-то утратил, и души никогда не имел, а Бинх ведь человек, да и не бездушный он вовсе — строгий, конечно, может, даже жестокий иногда, но всегда по делу, к тому же, полицмейстер и ласковым мог быть, редко, но мог ведь. Тесак все больше сомневался в том, что видел, а потому решился проследить: будет ли Александр Христофорович еще в лес ходить, али привиделось все писарю. Он еще несколько ночей прокрадывался к лесу и исправно в каждую из них видел Бинха, разве что прятаться в разных местах приходилось: Степан все-таки в деревне живет, жизнью научен — ежели встанешь так, что ветер от тебя в сторону зверя дуть будет, то все, пиши пропало, будь то медведь, волк, еще какая живность, да даже вот такое чудище, мигом тебя учует и растерзает, как зайца.       Мучился теперь Степан, донимали его мысли о том, что ему бояться следовало бы, испытывать страх, может, даже отвращение, желание поведать всей деревне эту тайну и вместе с остальными жителями отправиться линчевать зверя. Однако Тесак всего этого не ощущал, понимал — сам не мог определиться, с сожалением или без, — что все так же трепетно любит Александра Христофоровича, причём едва ли не до беспамятства. Он даже поймал себя на мысли о том, что ежели кто прознает о страшной сущности начальства, то Степан первый — и, возможно, единственный — встанет на защиту Бинха. Хотя полицмейстер достаточно хорош, чтобы суметь самого себя защитить.       К тому же, Степан не первый день на свете живёт, понимает, что, ежели напрямую полицмейстеру скажет, что прознал, как тот ночами зверем страшным бродит, так Александр Христофорович может и отнекиваться начать, да, не дай бог, того и гляди — чтоб Тесак его тайну не выдал, — в деревне рассказать, что писарь совсем сбрендил или в пьяном угаре чего увидел. Вот и будет тогда Стёпушка деревенским дурачком.       Впрочем, это его не так страшило как то, что он уж вроде и смелости набрался во всем начальству признаться, да только вот начальство его никак слушать не желает, и неизвестно: то ли и вправду дел по горло, то ли Бинх своего подчинённого избегает, что есть мочи. Тесаку и так-то несладко от любви своей, а тут его ещё и не слушают. Не хватило у него выдержки это более терпеть, а потому однажды посреди ночи он взял нож и решительно из хаты вышел, спеша в лес.       Степан знал — уже достаточно поздно, чтоб зверь в чаще бродил. Писарь не любил ночью в лес ходить. Днём здесь светло, свежо, там птички заливаются, там белки по деревьям скачут, всё жизнью кипит, хорошо; а по ночам в лесу темно, тихо, ни единой живой души, точно это самое что ни на есть позабытое богом место, страшно, жутко, одиноко.       Тесак почти бесшумно шагал по лесу, точно боясь остановиться. Всё его тело так и сотрясалось от страха и от волнения. Уж и не знал он — жалел ли о том, что сюда явился.       Наконец вышел на поляну. Темень теменью, а здесь хоть луна в деревьях не путается, ярче светит — и то не так боязно. Постоял Степан, думая, быть может, назад вернуться лучше бы, да все же твёрдо решил начатое до конца довести. Тишина мертвая на пару с гнетущим ожиданием раздирала, а потому писарь наконец решился. Выудил нож, припрятанный за пазухой и то и дело высасывающий из груди тепло своим железным холодом, дрожащими руками держал, глядел, как в лезвии белесый и яркий свет луны пляшет. Степан, наглядевшись вдоволь, сжал рукоять решительнее, крепче, вскинул свободную руку и глубоко резанул ножом по ладони, стискивая зубы и сжато постанывая от боли. В лунном свете всмотрелся, увидел, как бежит, струится к его запястью, а оттуда — ещё ниже, на рукава тёмная кровь. Переложил нож и вторую руку порезал, чтобы уж наверняка. Лезвие выронил, руки опустил, глядя как с них жидкость на землю капает, мхи да лишайники омывает. Тесак чуть пошатнулся — не любил вид крови, порой даже дурнел от него, однако сейчас не до того было. Встал поустойчивее, ждал, не зная даже, чего конкретно, вслушивался в тишину.       Поначалу слышал лишь, как сердце бешено колотится, а после где-то, пока ещё вдали, послышались испуганные крики птиц, хруст веток и, видимо, тонких деревьев. Они ломались все громче и громче, все ближе и ближе, и сопровождаемый звуком в поле зрения, меж стволов деревьев, замаячил тёмный силуэт. Он приближался быстро, проворно, а Степан смотрит на него и чувствует, как внутри все от ужаса холодеет. Ещё немного и уже прямо перед писарем возвышается косматая, жуткая громадина. Он стоит ни жив ни мертв и вдруг думает, отчего же зверь перед ним замер, отчего не набросился, не растерзал. Тесак глядит в два огромных глаза, которые точно светятся изнутри — а на деле лучи лунные в них пляшут — дикие, блестящие, и хочется Степану то ли кричать, то ли говорить все, что он поведать собирался, да не может — на языке только молитва вертится, и мыслей никаких в голове. А все же не молится писарь даже про себя — боится, что спугнет тем самым нечисть такую. Тесак стоит беспомощно и в него вглядывается: и ужас дичайший испытывает, и вместе с ним восхищение. Зверь-то ведь хоть и страшный, но такой мощный, красивый, пушистый, горячий наверняка — от этого, видать, у него изо рта пар так и рвётся. Стоит нечисть, дышит тяжко — видно, как бока ретиво пляшут — на руки Тесаковы косится, слюной истекает, но его не трогает.       А Степану совсем дурно сделалось — то ли от страха, то ли ещё от чего — чудится ему, точно зовёт его кто-то низким таким, хриплым, будто рокочущим голосом, а в голове совсем туман, все вокруг плывёт. Пошатнулся вновь писарь, подумалось ему ещё раз о том, что зверь-то красивый, его бы потрогать; едва-едва потянулся он к чудищу, да тут же совсем наземь повалился, не в силах больше стоять с этакой круговертью в голове. Помнил Тесак только холод и сырость мха под щекой, а более ничего не помнил. Успел подумать, что теперь-то его наверняка задерут, и даже не огорчился — уж лучше помереть, чем с такой любовью да тайнами жить.

***

      Проснулся Стёпушка от чужих голосов, глаза ещё не открыл, чуть пошевелился, в ощущения тела вслушивался. Вроде все на месте, все цело, а он сам лежит на чем-то мягком. Глаза разул — уложен на постели в своей хате. Тесак уж подумал, что страсти этакие ему приснились, да тут почувствовал, как ладони заныли. Смотрит — они аккуратно чистыми тряпицами перевязаны, значит, действительно все наяву было.       Чуть поодаль от кровати стоял стол, рядом с которым возвышалась девушка — Марфуша, ученица деревенской травницы, впрочем, и у лекаря местного знаний позаимствовавшая. На столе нынче покоился небольшой ушат, где что-то плескалось, Тесак решил, что чистая вода, с травяными настоями смешанная. Марфуша убирала с поверхности тряпицы, перепачканные кровью, протирала стол, замоченный водою, видимо, девушка Степану-то руки и перевязала.       — Так, где ж это он так изувечился? — спросила она, и только теперь писарь обратил внимание на Бинха, сидящего недалеко от девушки, на краю скамейки у печи.       — А это ты у него, подлеца, спроси, — отозвался Александр Христофорович и проницательно посмотрел на Тесака, который тут же смутился и отвёл глаза. — Вон, уже очухался.       Марфуша обернулась, внимательно поглядела на Степу, точно убеждаясь, что тот проснулся, и его здоровью ничего не угрожает, и повторила свой вопрос, но уже Тесаку: — Где ж это ты так поранился?       Тот беспомощно бросил взгляд на Бинха, точно пытаясь у него узнать, что же ему говорить следует, однако мужчина молчал. Писарь вдруг ужаснулся, понимая, что полицмейстер даёт ему возможность высказать сейчас всю правду, выдать его с потрохами, и противиться этому не станет.       — Упал н-неудачно, изрезался — буркнул Степан. — Неуклюжий. Таких ведь остолопов, как я, ещё поискать надо, верно?       — Вот тут ты прав, — кивнул Бинх и закусил губу, чтобы не выдать какую-то странную улыбку, скользнувшую по его лицу, на несколько секунд сменившую недовольство.       Девушка закончила свою маленькую уборку и на мгновение замялась, явно намереваясь что-то ещё спросить у Тесака, но Александр Христофорович ее перебил ещё до начала вопроса: — Можешь идти, Марфа. Спасибо.       Это прозвучало и как благодарность, и как кристально ясный намёк на то, что девушке следует уйти, а потому она лишь кивнула и послушно покинула хату.       Повисла тишина. Такая тяжёлая, что ночное затишье в лесу сейчас показалось бы шумным праздником. Бинх неспешно поднялся на ноги, так же неспешно, точно издеваясь, шагнул к столу, приподнял стоявший подле него стул, опустил его у кровати, на которой лежал Степан, и уселся рядом с постелью. Писарь молчал, даже дышать боялся, ждал, что скажет полицмейстер.       — Вот скажи мне: на кой черт ты полез в лес, м? — спросил он, и это прозвучало как-то угрожающе.       Тесак, уже севший на кровати, потупил взгляд, изучая взором одеяло.       — Стёпа, ты вроде не дурак, а иногда такие глупости вытворяешь, — вздохнул Бинх. — Ты хоть понимаешь, что было бы, если б, — мужчина запнулся, на мгновение отвернувшись от Тесака. — Ты понимаешь, что было бы, если б я себя не сдержал? — Голос Александра Христофоровича стал звучать ещё жёстче, ещё более угрожающе. — Понимаешь, я тебя спрашиваю?       Фраза прозвучала с нажимом, а писарь вздрогнул, ощутив на своём загривке руку. Он инстинктивно предпринял было попытку забиться в чужой хватке, но Бинх держал его крепко, а потому Тесаку пришлось угомониться.       — Я тебя разве не научил отвечать, когда я спрашиваю? — Голос полицмейстера ни на каплю не стал более мягким или ласковым.       — Н-научили, — зашуганно отозвался Степан. — Понимаю, — поспешно добавил он, вспоминая предыдущий вопрос.       Писарь заставил себя немного успокоиться, стараясь место, которое заняли сейчас природные позывы спасаться от опасности, способной что-нибудь плохое сотворить, уступить разуму, напоминающему о том, что, раз, Бинх не навредил Тесаку даже в обличии зверя, то сейчас он уж точно ему ничего плохого не сделает.       Александр Христофорович выпустил писаря, немного помолчал, а после вздохнул: — Пойми, Стёпа, твоей крови на своих руках я бы не вынес, не пережил.       Писарю взвыть захотелось, внутри у него все так болезненно сжалось от этих слов, так затянулось тугим узлом, едва ли слезы из глаз не лезли. Стыдно Тесаку стало, что этак полицмейстера волноваться заставил, что, видимо, больно ему сделал.       — Л-лексанХристофорыч, — почти заскулил Стёпа, — простите м-меня, окаянного, дурак я, ей-богу, дурак.       Бинх только отмахнулся и ничего не ответил. Он нервно постукивал ногой по дощатому полу, и этот единственный звук неприятно резал слух, хотя, неизвестно, была бы тишина лучше. Тесак чувствовал, что должен что-то говорить, но решительно не знал, что именно.       — Стало б-быть, вы и есть хозяин б-болота? — задал он наконец вопрос, тут же понимая, что сказал какую-то глупость.       — Называй, как хочешь, — буркнул Бинх, не глядя на писаря.       — И людей едите? — робко поинтересовался Степан.       — Ел раньше, — последовал ответ.       — А н-нынче?       — Нынче стараюсь не трогать. На животных охочусь, а людей стороной обхожу.       Тесак помолчал, но вскоре заговорил: — Мне б-бабка сказывала, что у хозяина б-болота души-то нет вовсе. А вы вроде добрый п-порою, хороший.       — Тебе виднее, — без особого интереса отозвался Александр Христофорович. — Сам решай: есть у меня душа, али нет ее.       — А еще, — заговорил вновь Степан, — б-бабка моя говаривала, что хозяин б-болота свой человеческий облик давно потерял, а вы вроде человек. Вы п-против воли по ночам обращаетесь?       — Да нет, — пожал плечами Бинх, отклоняясь чуть назад и закидывая ногу на ногу. — Сам.       — Так, а ежели сам, то зачем же вы вообще п-превращаетесь? — удивился писарь.       — Ты же сам говоришь, что я хозяин болота, — отозвался Александр Христофорович, вскидывая бровь. — Сам посуди: каков же хозяин, который за хозяйством своим не следит? То-то же, — добавил он, заметив, как Степан потупил взор. — Против природы не пойдёшь.       — А вы, кстати, д-даже зверем красивый, — заговорил Тесак, вновь стараясь заполнить отяжеляющую пустоту. — Да и б-без одежды вы б-больно хорош, — добавил он, сам не зная, зачем, покраснел и тут же съежился под метнувшемся в него раздраженным взглядом Бинха.       — Тебя бы, Степан, высечь бы за такое, чтоб запомнил, каково это — подглядывать, — ответил Александр Христофорович, а Тесак еле сдержал свое: «Ежели вы сечь будете, то я и не так провиниться готов».       — А как вы вообще живёте? Д-давно? — не унимался Степан.       — Давно. — Бинх, хоть и оставался весьма напряжённым, все же немного смягчился — видимо, ему давно хотелось с кем-нибудь обо всем поговорить.       — Насколько давно?       — Уж не помню, — мужчина пожал плечами. — Лет под двести.       — Двести лет! — воскликнул Тесак, но, словив на себе предостерегающий взгляд, как бы говорящий: «Будь тише», приумолк. — А как вы, н-ну, того, — он замялся, пытаясь подобрать слова, — человеческий облик у вас с годами один и тот же?       — Можно сказать и так, — отозвался Бинх. — Я искусственно старею и молодею. Приезжаю в новое место молодым, там старею, а после уезжаю или инсценирую свою смерть и уезжаю. Тогда все повторяется заново.       — И много, где б-были?       — Нет, — вздохнул Александр Христофорович. — Я из деревни в деревню переезжаю, всё вокруг одной местности кручусь.       — Лес вас д-держит? — робко спросил Тесак.       — Да нет, пожалуй, — в очередной раз пожал плечами полицмейстер. — Просто я уже свыкся с такой жизнью, да и милы мне эти места. А ты-то сам давно знаешь, что я?..       — Не очень. С пару недель, б-быть может.       — Что ж не выдал меня? — спросил вдруг Бинх.       Тесак изумленно округлил глаза: — Зачем же выдавать?       — Чтобы меня, зверя поганого, изничтожить, — спокойно предположил полицмейстер.       — Не говорите так, — отозвался Степан как-то даже обиженно. — Никакой вы не п-поганый, хороший даже. — Он отчего-то потянулся было, чтобы прикоснуться к руке Александра Христофоровича, но тот отдернул ладонь и отмахнулся.       — Ты мне лучше вот что скажи: на кой черт ты в лес пошёл руки резать? — Голос Бинха вновь сделался более жёстким и будто бы требовательным.       Тесак насупился и стыдливо отвёл глаза.       — Поговорить хотел.       — А чего ж тебе по-человечески-то не говорилось?       — Так вы ж не слушали. Да и п-потом, не мог же я напрямую вам сказать, что знаю, кто вы, — пробормотал Тесак. Заметив вопросительный взгляд Бинха, он добавил: — Вы бы меня, чего д-доброго, на смех бы подняли.       — Ну, как знаешь. Но не об этом ведь сначала говорить хотел, ещё тогда, когда о сущности моей не знал. Прав я? — по-соболиному изогнул в вопросе бровь Александр Христофорович.       — Правы, — буркнул писарь.       — А, коли я прав, поведаешь, может, о чем сказать-то хотел?       У Степана сердце в пятки ушло. Вновь его заколотило, как давеча в лесу, будто озноб бьет. Боязно ему пред полицмейстером стало, расхотелось говорить, лучше бы сквозь землю прямо сейчас провалиться. А чего страшился — сам не знал. Вдруг писарь понял, что Бинх заметил его испуг, напряжение, и от этого ему еще хуже сделалось. А Александр Христофорович то ли успокоить его захотел, то ли играл, издевался — придвинулся вместе со стулом плотнее к кровати да ближе к изголовью. Тесак уж совсем не знал, куда себя деть, удивлялся, как с ума не сошел или вновь чувств не лишился. Тут Бинх нетерпеливо вздохнул.       — Степа, ты либо говоришь все сейчас, либо мы больше не поднимаем этот разговор. Решай быстрее, у меня есть и другие дела, помимо того, что б с тобой тут сидеть, нянчиться, — произнес он, устало смеряя писаря взглядом.       — Я скажу! — заволновался Тесак, но тут же стушевался. — Я п-просто не знаю, как.       — Раз собрался говорить, то говори, как есть. — В голосе Александра Христофоровича зазвучали нотки раздражения — он явно устал церемониться с писарем. — Смысла что-либо таить уже нет.       Степан собрался с духом, взял в себя в руки, хотя бы чтоб так не трястись, и выпалил: — ЛексанХристофорыч, — он запнулся и прокашлялся, слыша, что его голос больше походил на скулеж. — ЛексанХристофорыч, я к вам чувства п-питаю, сердечные, горячие. — Тесак покраснел так, что стал ярче самого жаркого рассвета, точно вся его кровь моложавая в стыд ушла. — Люблю я вас, ЛексанХристофорыч. Стыдно мне за такое, грешнику. Не п-положено ведь таким любовям б-быть. Уж не знаю, п-простите ли меня за такое п-помешательство, а только я все равно ничего с собой п-поделать не могу. Вы только не серчайте на меня шибко. Я не дурак, все понимаю, коли видеть меня опосля такого не захотите, то гоните вон, я зла держать не б-буду. — Тихо-тихо говорит, глаза опустил. Робкий, покорный такой — бери, да делай все, что хочешь с ним. — Коли хотите — так хоть здесь и сейчас меня задерите, растерзайте, а любовь мою из меня все равно не вырвете.       Бинх немного помолчал, склонился чуть вперед, так, что оказался совсем близко к Степану. Тот исподлобья на него зыркнул зашуганно, но даже с места не сдвинулся. Замер, дышать, кажется, и то перестал. А сам чувствует — точно сердце вовсе биться прекратило, уж подумал, сейчас и помрёт тут от ожидания такого вечного.       — Ты, Степан, меня видел, — заговорил наконец полицмейстер. — Я есть зло во плоти. Даже не в человеческой, вот смеху-то. Мне, знаешь ли, грех уж не страшен. — Он помолчал, внимательно наблюдая за писарем, точно старался считать с его лица любую, даже самую блеклую тень эмоций. Потом вдруг слегка улыбнулся. — Что, Степа, небось, думаешь, не мил мне?       Тесак удивлённо вскинул брови и невольно отшатнулся назад, насколько ему позволило сидячее положение.       — Да разве ж вы меня любите? — забормотал он так, словно самые непростительные в своей жизни слова говорит.       — А как же тебя не любить, Стёпушка? — отозвался Бинх.       Писарь показалось даже, что по лицу Александра Христофоровича скользнул намёк на совершенно ласковую улыбку. Впрочем, мысли молодого человека сейчас не столько этим были заняты. От одного Бинховского «Стёпушка» его так пробрало, что казалось, будто вмиг все внутри него воспламенилось и сгорело, и тёплый-тёплый пепел по уцелевшим венам расплылся, согревая изнутри странной ласкою.       Полицмейстер снова понаблюдал за лицом ошалевшего Степана, потом усмехнулся и спросил: — Что, испужался моей любви-то?       — Нет-нет, что вы, ЛексанХристофорыч! — заволновался Тесак, заерзав и всплеснув руками. — Да разве ж так бывает? Вы ведь мужчина такой статный, завидный. Вам бы б-бабу какую, хозяйственную, да пригожую, а вы меня, хилого да б-бестолкового, любите.       Бинх уже открыто усмехнулся: — От тебя ли мне речи такие слышать? Это тебе к лицу за девками деревенскими бегать, ночами гулять да целоваться стыдливо. А ты меня, нечисть, грешника старого выбрал. А, каково?       Тесак смутился и отвёл глаза так, будто ему действительно стало стыдно. Александр Христофорович закусил губу. Он вдруг пересел со стула на край постели, тем самым привлекая внимание писаря, и всмотрелся в него хитрым взглядом.       — По́лно, по́лно тебе. Иди сюда.       Бинх нешироко распростер руки в зазывающем жесте, а Степан, недолго думая, придвинулся и повалился в объятия к мужчине. Александр Христофорович прижал его крепко, так, будто боялся отпускать. Тесак уткнулся носом в его пушистую гриву волос. Они отчего-то пахли дымом, а, может, и просто пеплом, точно им их посеребрили немолодые годы да утраченные нервы. А ещё от полицмейстера веяло лесом — пряным можжевельником, сосновой хвоей. Приятно. Степан поддался непреодолимому желанию и осторожно запустил одну руку в мягкую гриву Бинха, тут же услышав, как тот шумно выдохнул.       «Надо же, — подумал писарь, — точно и вправду зверя ласкаешь».       — Вот вы вроде такой ласковый, — заговорил вдруг Тесак. — А раньше все сдержанным б-были, грубоватым даже. Отчего ж?       — Так я же, Стёпа, не дурак, — ответил Александр Христофорович. — Я видел твою любовь. Думал, суровостью своею тебя оттолкну, чтоб ты нашёл кого получше меня.       — Вы что, ЛексанХристофорыч! — возмутился писарь. — Мне, кроме вас, н-никого и не надобно боле. — Между тем помыслил он и о том, что полицмейстер его, быть может, и оттолкнул бы от себя, о своих собственных чувствах солгал бы, ан нет — сам ластится. Видать, он уж и сам по ласке соскучился.       — Верю-верю, — проговорил мужчина примиряющим тоном.       Они немного помолчали.       — П-полежите со мной, — млея, протянул Тесак. — П-пожалуйста.       — Да что ты? — отозвался Бинх, и Степан почувствовал, как тот мягко улыбается.       — Ну хоть п-пару минут, — взмолился он снова.       — Ладно уж, — сдался наконец Александр Христофорович.       Он отлепил от себя писаря, поднялся на ноги, отошёл к двери в хату, запирая её на засов — на случай, ежели кто нетерпеливый войти пожелает ни с того ни с сего — вернулся назад, заглянул в печку, проверяя все ли прогорело и после этого закрывая трубу. Потом вернулся к постели, на которой Тесак уже сдвинулся на другой край, освобождая больше места. Стянул с себя сюртук, чтоб не так жарко было, скинул с ног сапоги и, утянутый Степаном за рукав, улегся с ним рядом. Тесак крепко-накрепко обхватил мужчину руками, так, словно он — самое дражайшее в мире сокровище, прижал к груди его трепетно.       — Вы такой горячий, — пролепетал Степан куда-то в макушку полицмейстера.       — Кровь во мне кипит, — усмехнулся тот, прикрывая глаза, как сонный довольный кот.       — От б-большой любви ко мне? — с ехидством в голосе спросил писарь.       — От большой любви к тебе, — согласился Александр Христофорович.       Он смирно лежал, чувствуя, как к нему изо всех сил трепетно жмется его ласковый, расчудесный Стёпушка, и подумал, что ежели он один-единственный за несколько лет денёк не выйдет на пост полицмейстера, то ничего страшного в деревне не произойдёт, а потому он может спокойно остаться в постели с Тесаком и наконец-то отдохнуть по-человечески. Бинх подумал о том, что, пожалуй, все для Степы сделает, лишь бы он ни о чем не беспокоился да улыбался побольше; а ещё о том, что никому и ни за что его не отдаст.       А Тесак ни о чем не думал. Он просто наслаждался моментом и желал, чтобы каждая секунда этих нежных и тёплых объятий длилась чуть дольше.