Красно-белые ликорисы

       Ликорис, или красная пауковая лилия (彼岸花 /曼珠沙華, Lycorys radiata) — мы никогда не встретимся снова, отказ, потерянное воспоминание.       День был пасмурным. Тучи клубились над кладбищем Окуно-ин, выжидая подходящего момента, чтобы обрушить на него потоки воды. Тодороки бродил между поросших мхом надгробных плит, сметая с них налетевшую пыль. Уходящие далеко в небо кедры зашелестели своими листьями от резкого порыва ветра, словно перешёптываясь друг с другом. Всё стихло. «Затишье перед бурей», — подумал Шото. С неба упали первые тяжёлые капли. Сначала робко и нерешительно, а потом уверенно они барабанили по кладбищенской земле. Сверкнула молния. Мгновение спустя раздался оглушительный гром, спугнувший несколько птиц, которые крича взлетели в небо и скрылись в свинцовой завесе туч.       Ходят слухи, что на кладбище Окуно-ин обитает множестве духов. Так оно и было когда-то. Сейчас же остался только Шото, остальные духи покинули это место. Он хотел бы последовать за остальными, но не может, пока полностью не искупит вину за свой грех. Он убил своего отца. За это он будет скитаться в одиночестве по кладбищу, пока хотя бы одна-единственная душа не простит его проступок. Однако почему он это сделал, Тодороки не помнит. Как только он стал духом, его память словно очистилась, оставив воспоминания лишь о собственном имени и совершённом деянии.

***

      «Ну только не дождь, не сейчас», — Изуку Мидория, второгодка старшей средней школы Осака Тоин ехал домой на велосипеде, надеясь успеть до начала непогоды. Но у стихии были свои планы на этот счёт, поэтому в скором времени парень оказался полностью промокшим, ибо зонт он по неосмотрительности оставил дома. Изуку невольно втянул голову в плечи, когда ловкая холодная капля залетела ему за шиворот. Его путь домой всегда лежал мимо старого кладбища Окуно-ин, и ливень застиг его именно на этом участке маршрута. Мидория вспомнил, что на территории кладбища есть храм, где можно было бы переждать, но путь в гордом одиночестве до него среди могил пугал парня. Однако сверкнувшая молния и последовавший за ней раскат грома внушали гораздо больше страха, поэтому Изуку прислонил велосипед к ограде кладбища и со всех ног устремился на поиски храма, стараясь не поскользнуться на чавкающей сырой кладбищенской земле.       Мидория не знал, где точно находится храм, но кроны многолетних кедров немного защищали от дождя, что давало время на передышку. Желание укрыться от пронырливых капель неплохо мотивировало, поэтому вскоре Изуку вышел на тропу, ведущую к храму, а некоторое время спустя показался и он сам. Храм на вид был не менее жуткий, чем всё кладбище, но там хотя бы было сухо. Изуку сложил руки в молитве, принося извинения богам за вторжение. Стоило ему войти внутрь, как буквально на пороге столкнулся с парнем, на вид его ровесником. Он был одет в красно-чёрное кимоно, отчего Мидория сперва принял его за священника. Неизвестный обладал довольно необычной двойственной внешностью. Его правая половина была словно лёд: правый глаз был серый, цвета туч, и белые, почти седые волосы. Левая половина была воплощением огня: пламенно-красные волосы, но неожиданно лазурного цвета левый глаз, словно воплощающий собой воду, что успокаивает огонь. Также на левой половине лица был обширный шрам от ожога. «Будто огонь победил», — вихрем пронеслось в голове у Изуку. Школьник и неизвестный доли секунды пристально смотрели друг на друга, после чего смущённый Мидория резко поклонился и забормотал извинения. Удивлённый Тодороки перебил поток извинений: «Ты что, видишь меня?». Изуку недоуменно распрямился и ещё раз посмотрел на Шото, который внимательно изучал неожиданного посетителя. Небольшого роста парень, одетый в форму старшей школы, на спине непропорционально огромный жёлтый рюкзак. Непослушные зелёные волосы вились кудрями, торчащими в разные стороны. Такие же зелёные глаза лучились добром, а на слегка детском лице была россыпь веснушек. «Поцелуи солнца», — подумал Тодороки. Школьник прервал возникшую тишину: -Конечно, я вас вижу, разве я не должен?.. -О, нет-нет, — Шото попробовал рассмеяться для правдоподобности, — Просто я так давно один на этом кладбище, что уже начал думать, что люди меня не замечают. -А вы — служитель этого храма? — Изуку с любопытством разглядывал парня. -Нет, я всего лишь по доброй воле ухаживаю за здешними могилами и кладбищем в целом. Можно сказать, отдаю дань уважения нашим предкам. Меня зовут Тодороки Шото, а ты? -Я — Мидория Изуку. Приятно познакомиться, Тодороки-сан, — Изуку вновь поклонился. -Не стоит обращаться ко мне столь официально, я думаю мы одного возраста. Так что привело тебя, Мидория, в этот храм, который уже много лет не видел посетителей? -Я проезжал мимо, когда начался ливень, а зонта у меня с собой не оказалось. Поэтому я решил переждать в этом храме. Прошу простить меня за вторжение, Тодороки-кун. -На это кладбище уже давно никто не заходит, так что я рад видеть здесь хоть одну человеческую душу, — Шото искренне улыбнулся, глядя на ровные ряды могильных плит через окно храма. -Тодороки-кун? — позвал его Мидория -Что такое? -Тебе не страшно здесь находиться всё время одному? — Изуку поёжился, представив, каково это должно быть жутко. -Нет, я привык к одиночеству. К тому же, это кладбище совсем нестрашное, в нём есть какая-то своя неуловимая эстетика, не всем понятная.       Дождь к этому времени закончился также внезапно, как и начался. Только иногда слышались тяжёлые шлепки капель, скатывающихся с листьев деревьев, об землю. Солнце словно руками раздвинуло тяжёлые тучи и вовсю светило, ловко пробираясь между кронами деревьев. Где-то наверху защебетали птицы, и кладбище стало походить на какой-то сказочный лес. Изуку вдохнул полной грудью влажный чистый воздух. Даже несмотря на то, что это кладбище, это место имело свою какую-то особенную энергетику, которая приводила мысли в порядок и приносила умиротворение. Казалось, что даже время здесь течёт гораздо медленнее, чем в мире за оградой, поэтому все земные проблемы казались здесь чем-то никчёмным. Мидория потом и сам гадал, что же на него нашло, но он вдруг спросил: -Тодороки-кун, — парень отвёл взгляд в сторону, правой рукой неловко поглаживая свой затылок, — можно я и завтра сюда приду? -Конечно, приходи, — Шото слегка удивлённо уставился на парня. С виду неглупый, а вопросы дурацкие задаёт. -Ну тогда до завтра, Тодороки-кун, — Изуку улыбнулся в ответ широкой улыбкой. В его глазах читалась искренняя радость.       Деку легко сбежал по ступенькам храма, на последней он обернулся и помахал Шото рукой на прощанье. Тодороки смотрел парню вслед до тех пор, пока он не скрылся за извилистым поворотом тропы. Призраки ничего не чувствуют, но после этой улыбки на душе у Шото — хотя всё, что от него осталось, было именно ей — стало немного теплее. Подул слабый тёплый ветер. Растущие вокруг храма красные и белые ликорисы закачались, словно танцуя. На их тонких лепестках блестели маленькие бусинки дождя.

***

      Погода на следующий день была солнечной. Майское солнце тщательно грело каждый кусочек вверенной ему земли. На кладбище Окуно-ин стояла привычная тишина. Лишь иногда редкая птица прощебечет свои трели и снова замолчит, не решаясь ломать атмосферу этого места. Тишина не была давящей, она принимала тебя словно океан в свои воды, и ты становился единым целым с ней, чувствовал, как она течёт по венам и артериям, наполняя умиротворением. Со вчерашнего дня Шото не покидал храм. Он нечасто заходил в него, но когда всё-таки решался, то подолгу не выходил. Храм был для него этаким местом силы, где он получал какую-то подпитку для себя. Он вновь пытался вымолить прощение у богов, но те уже тридцать лет как немы к его молитвам. Его существование протекало размеренно день за днём с момента его смерти, словно день сурка. Но случайный визит этого мальчика, Мидории Изуку, словно запустил какой-то механизм, долгие годы скрытый.       Это первый день, когда что-то изменилось. Звуки. Запахи. Образы. Всё было прежним, но в то же время другим. День, когда Тодороки Шото не пошёл привычным маршрутом вдоль могил, прибирая не успевавшие налетать пыль и старые листья. День, когда он просто сидел на холодных ступенях храма и ждал. Вдруг за деревьями мелькнул знакомый рюкзак, а вскоре на тропе показался и его хозяин. Он был слегка смущён, руки крепко держали лямки рюкзака, а взгляд направлен себе под ноги. Тодороки поднялся с каменных ступеней, дабы поприветствовать гостя. -Привет, Тодороки-кун, — Изуку неловко махнул рукой. -Здравствуй, Мидория, — слегка улыбнулся Шото, отвечая на приветствие.       Повисла неловкая тишина, не такая завораживающая как прежде. Мидория лихорадочно бегал глазами по Шото и его окружению в поисках темы для разговора. Его взгляд притянуло яркое пятно среди бушующей зелени — вокруг храма росли красные и белые ликорисы. Изуку подошёл к ним поближе, опустился на левое колено и кончиками пальцев провёл по лепесткам. Мягкие. Тонкие. Беззащитные. Шото молча наблюдал за парнем. Ему безумно мешались руки, которые абсолютно некуда было деть, поэтому они безвольно висели вдоль тела. Наконец Мидория выпрямился, отряхнул пыльную штанину форменных штанов и обернулся на Тодороки. -Ты очень похож на эти цветы, Тодороки-кун. -Правда? И чем же? -В вас обоих есть какая-то загадка.       Снова повисло молчание, пока Шото не нашёл в себе сил выдавить улыбку и махнуть рукой в сторону старой части кладбища: -Не хочешь пройтись по территории? -Да, с удовольствием! — Изуку смущённо улыбнулся и проследовал за парнем.       Экскурсия по кладбищу выдалась на редкость увлекательной. Оно действительно завораживало своей красотой и ноткой мистики. Помимо этого Шото был превосходный рассказчик. Иногда они останавливались у целых склепов или просто массивных и роскошных могильных плит, и Тодороки рассказывал Изуку про этого человека всё, что знал, а знал он достаточно многое. На вопрос, откуда у него такие обширные познания, Шото отнекивался, что его познания достаточно скромны, и он просто много читает.       Они бродили по тропам достаточно долго, пока Изуку не спохватился о том, что ему надо домой. Тодороки объяснил парню, как добраться до выхода от того места, где они сейчас. Взамен Изуку пообещал прийти завтра и снова одарил Шото своей доброй лучезарной улыбкой. Если бы Тодороки был жив, он бы наверняка покраснел.       Мидория уверенно шёл по дороге, которую ему показал Шото, пока не понял, что заблудился. Он пропустил хитрый поворот, о котором его предупреждали, и теперь придётся возвращаться назад. Но тут внимание Изуку привлекла одна могила, стоявшая как-то обособленно от всех. Её примечательной чертой была ни красота, ни пафос, ни массивность, а то, что она выглядела самой запущенной среди всех остальных. Она была вся покрыта пылью и грязью, а вокруг неё росли разномастные сорняки и валялся мусор. Мидория заинтересованно подошёл к ней поближе. Имя того, кто захоронен под этим камнем, было не разобрать под слоем грязи. Он присел на корточки, чтобы рассмотреть поближе. Рядом валялось какое-то тряпьё. Изуку подобрал его и попытался оттереть многолетнюю грязь. Она не хотела поддаваться, твёрдо отстаивая занятую территорию, но вскоре её становилось все меньше и меньше, пока имя полностью не открылось. Довольный собой парень прочитал его. В ужасе он потерял равновесие и упал назад, успев подставить руки. «Тодороки Шото».

***

      Несмотря на увиденное Изуку не собирался нарушать обещание и после занятий в школе вновь прикатил свой велосипед к Окуно-ин. Сегодня Тодороки ждал его не у храма. Мидория обнаружил его вновь прибирающего могилы. Вспомнив запущенную надгробную плиту самого Шото у Изуку в груди возникла жгучая обида за парня. Он не понимал, почему тот так обделяет самого себя. Хотя он даже до конца и не верил, что Тодороки призрак. В глубине души жила надежда, что это просто тёзка и ничего более.       Шото сразу заметил, что в поведении Изуку что-то изменилось. Парень больше не дёргал неловко руками, говорил с какой-то виноватой интонацией, а взгляд постоянно бегал, но не от смущения. «От страха? Он боится?», — думал призрак. -Тодороки-кун, — Мидория впервые за этот день поднял глаза на парня, — можно задать тебе вопрос? -Да, конечно, — Шото был слегка удивлён такой решимости. -Ты… Ты мёртв?       Если бы призраки могли умереть ещё раз, Шото бы обязательно прямо сейчас это сделал. Он стоял перед Изуку, нервно сжимая и разжимая кулаки и покусывая губу. Правильного ответа на этот вопрос нет. Если он сейчас рассмеётся и скажет, что это просто совпадение, то возможно что-то и выйдет, но он не хочет врать Мидории, порочить его своей чёрной как дёготь ложью. Сказать правду тоже нельзя. Тогда парень в ужасе сбежит от него и больше не вернётся, а про кладбище вновь заходят — хоть и правдивые — слухи. Но тем не менее, Шото решил сказать правду. -Да. То, что ты видел, действительно было моей могилой. Я мёртв. — секунды до реакции или ответа Изуку казались вечностью даже для призрака. -Откуда ты знаешь, что я её видел? — парень не выглядел напуганным, но его выдавала мелкая дрожь. -Иначе ты бы не догадался.       Снова молчание. Тишина Окуно-ин перестала быть приятной и приносящей умиротворение. Теперь же она со всей силы давила на барабанные перепонки, готовые вот-вот лопнуть. -Как ты умер? — дрожь Изуку унялась, и он снова поднял глаза на Тодороки. -Самоубийство, — теперь Шото чувствовал, как трясётся он сам. Утраченные воспоминания кусочек за кусочком всплывали в его памяти, рисуя не самые приятные картины его прошлого. -Значит ты что-то вроде духа? — вопросы Мидории почему-то звучали очень наивно. -Да, — ощущения как на допросе, но он сам выбрал правду. -На кладбище есть и другие духи? — Изуку откуда-то выудил блокнот и ручку и что-то очень активно строчил в нём. -Были. Они все… ушли, — Тодороки поднял глаза на небо. -А почему ты не ушёл с ними? — шелест бумаги всё учащался, видимо Мидория очень увлёкся. -Я не могу, боги запретили мне покидать это место. -Почему? -Я убил своего отца.       Фраза как гром среди ясного неба. Изуку невесть куда убрал свой недописанный опус и почти вплотную подошёл к Тодороки. -Я убил своего отца и, чтоб заслужить прощение у богов, совершил самоубийство. Инсэки-дзисацу*. Но боги не простили меня, и я обречён на вечное одиночество на этом кладбище, на этой горе.       Всё также молчавший Мидория осторожно взял в руки правую руку Шото. Она была холодная словно лёд. Неживая. Он поднял ее и прислонил к своему лбу, прикрыв глаза. Тодороки, ожидавший какой угодно реакции, но только не такой, стоял в изумлении, не в силах выдавить из себя ещё хоть слово. -Расскажешь мне, почему ты это сделал? — голос Изуку звучал мягко, тихо, спокойно, как будто оберегал Шото, но в то же время подталкивая к чему-то важному.       Тодороки молчал, но Мидория и не требовал от него ответа. Его руки, обхватившую его, были словно сложены в молитве. Возможно, он и правда молился. Глаза по-прежнему были закрыты, но в их уголках еле различимо блестели слёзы. -Мой отец был ужасным человеком, — Тодороки чувствовал, что с каждым словом картины прошлого восстанавливаются всё сильнее и сильнее, словно рисунок, — он портил жизнь всей моей семье, сколько я себя помню. Начал он с матери. Отец силой женился на ней, потому что она была из какого-то знатного рода, а ему нужны были достойные его наследники, — Шото усмехнулся, — нас было четверо детей в семье. Он заставлял мать рожать нас, как инкубатор. Ему нужен был идеальный ребёнок, который полностью бы походил на него. В итоге каждого из нас чуть ли не с рождения начинали «дрессировать». Он же из древнего самурайского рода, поэтому хотел видеть в нас его продолжение. Своими бесконечными тренировками он довёл нашего старшего брата до того, что тот сбежал из дома, и мы его больше не видели. Ещё одного моего старшего брата он превратил в озлобленное существо, которое жило за счёт ненависти к этому человеку, который по иронии судьбы оказался нашим отцом. Сестру он вообще не считал за человека, сразу же отдав её на полное попечение матери. Самое забавное, что сестра единственная, кто, кажется, любит его. А я, — свободной рукой Тодороки дотронулся до своего шрама, — оказался больше всех похож на отца. Он во мне «души не чаял», если можно так сказать. Мне доставались самые тяжёлые тренировки и запрещалось общаться с братьями и сестрой. Моей единственной отрадой была моя мать. Но отец довёл её до сумасшествия своими постоянными издевательствами, и четверо родов истощили её слабый организм и хрупкую психику. Видя его во мне, она плеснула мне кипяток в лицо, оставив мне эту метку. После этого отец увёз её куда-то далеко, и я больше её не видел. Но я виню не её в этом. В этом виноват только он.       Оказывается, призраки умеют плакать. Ибо по щекам Тодороки текли сейчас самые что ни на есть настоящие слёзы, которые он пытался неловко вытереть свободным рукавом кимоно. Изуку отнял руки ото лба и поднёс их к губам. Он осторожно прикоснулся ими к руке Шото на доли секунды и тут же отстранился. -Как давно это было? — мягко спросил Мидория. -Тридцать лет назад. -Неужели за тридцать лет боги так и не простили тебя? -Я раскаялся в содеянном в тот же момент, как только понял, что я совершил. Я ужасный человек, убивший собственного отца, но он сам довёл нас всех до этого, он сломал нас, он разрушил нашу семью. Но боги строги ко мне, поэтому уже тридцать лет я дух, двадцать из которых я провёл в одиночестве.       Шото не переставал плакать. Он неловко освободил руку из рук Изуку и прикрыл обеими ладонями глаза. Губы искривились в болезненной ухмылке, и раздался судорожный выдох. -Может тебе стоит самому простить себя? — Мидория открыл глаза и с болью смотрел на Тодороки, — Да, ты совершил ужасный поступок. Но ты раскаиваешься за содеянное, ты постоянно вымаливаешь прощение у богов, но что если простить должен ты сам себя? -Я не знаю как это сделать, — Шото перестал плакать, но рук от глаз не отнимал. -Кажется, я знаю. Твоя могила. Это она держит тебя здесь.       Чтобы недоуменно посмотреть на Изуку, Тодороки пришлось опустить руки. -Ты каждый день убираешь все могилы на кладбище. Все, кроме своей. Её ты не убираешь никогда. Всё потому, что считаешь себя, отцеубийцу, недостойным этого. Но это не так, пойми. Ты уже давно искупил свой грех.       Шото согласно кивнул Мидории. Ему всё равно нечего терять. Он провёл здесь уже тридцать лет и готов провести ещё столько же. Изуку вновь взял его за руку и повёл к нужному месту, сам себе удивляясь, как он помнит дорогу. Стоя напротив собственной могилы, Тодороки просто молча смотрел на неё, не решаясь даже подойти поближе. Зеленоглазому пришлось чуть ли не силком заставить его приблизиться. Наконец Шото рвано выдохнул, опустился на колени рядом с могилой, подобрав полы кимоно. Голыми руками — к призракам грязь не пристаёт — он очищал надгробный камень от налипших листьев, пыли и грязи, пока не привёл его в божеский вид. Мусор был сложен в аккуратную кучку, а сорняки складывались поверх. Мидория стоял рядом, не пытаясь предложить свою помощь. Он понимал, насколько важно то, что Тодороки делает это самостоятельно. Словно он наводит порядок не на могиле, а у себя в душе, также вырывая сорняки самобичевания и стирая налёт боли с неё. На могильном камне были трещины, такие же, как на душе парня. Как только последний сорняк был безжалостно выдран, Шото не торопился вставать. Он приложил руку к холодному граниту и огладил его. Наконец Тодороки поднялся и повернулся к Изуку. Он одобрительно кивнул головой и попытался улыбнуться, несмотря на стоящие в глазах слёзы.       Неожиданно Тодороки слегка засветился. Исходящий от него свет был мягкий и тёплый, как лучи весеннего солнца. Шото и Изуку удивлённо смотрели друг на друга, не понимая, что происходит. Тодороки поднял свою руку, которая начала становиться прозрачной, над головой и посмотрел на неё. «Неужели простить себя так просто?» — подумал Шото. «Да, так просто» — вслух ответил ему Изуку. Копившиеся слёзы наконец тонкими ручейками стекали по щекам. Он стоял, глупо шмыгая носом и улыбаясь. -Шото, — неожиданно закричал Изуку, словно только сейчас поняв, что происходит, — мы встретимся ещё хоть раз? -Я не знаю, Изуку, я не знаю, — Шото грустно улыбался, с благодарностью глядя на зеленоглазого, — Я не знаю, встретимся ли мы вновь, но я всегда буду помнить тебя и буду благодарен тебе.       Не выдержав, Изуку кинулся к почти исчезнувшему Шото и заключил его в свои объятия, не прекращая плакать. Тодороки обнял его в ответ, насколько ещё позволяла его оболочка, и слегка поглаживал по голове. Так они и стояли, пока Мидория не остался наедине со своими слезами, глядя в небо, в котором кружила одинокая краснохохлая кардиналовая овсянка, неизвестно каким образом оказавшаяся в этих краях.

***

      Ходят слухи, что на кладбище Окуно-ин обитает множестве духов. Так оно и было когда-то. Сейчас же духи покинули это место, оставив лишь красно-белые ликорисы, одиноко качающиеся под порывами ветра.