Три полоски на кедах под тёплым дождём

— Соня. — Дима. Если её не знать, то можно даже не заметить, что она передразнивает его чересчур серьёзный тон. Но он знает. И так каждый раз. "Соня" — "Дима", а дальше диалог не заходит. Вечная перекличка. Как название маршрута, ей-богу. "Уважаемые пассажиры, крыша Дмитрия Коваля отправляется через пять минут со второго пути по направлению к коленкам Сони Медовщиковой". Почему именно к коленкам, кстати? Чёрт знает, Соня говорит, они жирные, даже шутку про это написала, но Дима этого вообще не понимает: нормальные колени, чего это она. Но Коваля, если честно, никто не спрашивал, поэтому он послушно молчит в тряпочку. Даже когда надо что-то говорить. С другой стороны — что? Дима Коваль старомоден, даже если и выглядит как скейтер; последний раз он подкатывал к девушке восемь лет назад, и сейчас без понятия, это как работает. Все стены во ВКонтакте позакрывали, хуй знает, куда музыку кидать.¹ Да и не цветы же дарить, правда. Поэтому всё обрывается на полуслове: — Соня. — Дима. Вздох. Блять, ну хотя бы купи ей кофе, иначе она так и будет думать, что вы друг друга ненавидите. Соня улыбается так снисходительно, как будто придумала лучшую на свете шутку. Она и не сомневается, что придумала. Чуть наклоняет вбок голову, и русые волосы щекочут ей плечи, сбиваясь в волны. Она не против кофе и приколов про аватарку в Гриндере.² Одно другому не мешает, как ей кажется. Тем более когда Дима всё ещё не заходит дальше одного только слова-имени. — Соня. Она ждёт с терпеливой улыбкой, замершей в уголках губ, и Дима знает, что она дождётся обязательно. А пока Соня в очередной раз обосрёт его в твиттере, и он лайкнет. Все же понимают, как это работает, да?.. Любовь-ненависть, когда первое вроде серьезно, а второе вроде в насмешку. Рельсы на маршруте "Соня — Дима" вообще-то сходятся, но мало кто в курсе. Бедные пассажиры. Поезд несётся в кювет. А за окном по-городскому зелёное лето и брусчато-песочные тротуары. Дима Коваль всё ещё идиот и, по мнению Сони Медовщиковой, не выглядит как мужчина от слова совсем.³ Диме плевать, он смеётся. Соня прячет под капюшон неряшливый пучок. И никаких эпитетов. У Димы, несмотря на старомодность, язык бы не повернулся сказать, что Сонины волосы какие-нибудь орехово-каштановые или шелковистые. Просто, мать их, обычные. Соня сама по себе вся просто, даже если кажется наоборот. И коленки у неё жирные. Может, так даже лучше. Нет сил, чтобы выдумывать. Дима Соню насквозь разглядел целую бесконечность времени назад, и она нравится и раздражает его одновременно — вся целиком, а не что-то в ней конкретно отдельное, через розовые очки прогнанное или, наоборот, увиденное через полуподростковый фильтр максимализма. У обоих не хватает энергии на спектакли. Так, маленькая теневая пантомима от скуки, совершенно по-детски сыгранная, с такими же пустячными детскими подначками. А вообще-то усложнять не хочется, поэтому Коваль болтает ногами, надеясь стряхнуть с кончиков кед напряжение. На колени Сони ему плевать, они бы ему нравились, даже если бы были фиолетовыми в полоску. Дима ведь тоже просто. Просто должен с ней быть. Мы много знаем о романтике, но очень мало о любви. Заранее завалявшаяся в кармане ручка и по возможности не корявый росчерк на тонкой салфеточной бумаге. Они смотрят на Диму вверх со столешницы и говорят, что вся эта затея ужасна от начала до конца. Да, чувак, ты старомоден. Ну что поделать? Такова жизнь. Он тянет по столу руку, как ядовитую кобру, и делает вид, что ничего не было. Не получается. Непроизвольный стык глазами. По-прежнему снисходительная улыбка Медовщиковой, замороженная в иронии. — Соня. — Дима. Дима, — два раза. И улыбается чуть шире обычного, можно даже подумать, что смеётся (Коваль теряется в догадках). Пауза. На перроне у поезда маршрута Вечной Переклички тихо. Последние пассажиры докуривают тлеющие сигареты и прыгают по вагонам. Сейчас раздастся гудок, и всё тронется заново в последний, решающий раз. — Давай хотя бы сейчас без шуток. — Конечно, — и оба врут. Жизнь комика — это всегда сплошная трагикомедия. Но плевать, плевать. Пора нестись вперёд и не забыть захватить кофе в дорогу. В конце концов, всё это так безнадёжно старомодно, что даже становится интересно. Всё немного как в первый раз, даже пальцы нервно стукаются ногтями о барную стойку. Два латте, пожалуйста. Господи, наконец-то. Соне чуть-чуть смешно и щекотно от солнца через окошко. Кажется, оно, заливает собой весь мир и Новый Арбат в частности. Всё это так чертовски правильно-правильно, даже случайные касания пальцами по дороге в никуда. Даже Дима Коваль рядом и его высокие плечи, за которыми не видно неба, не смущают. Соня смотрит на них по-прежнему снизу вверх, но всё-таки по-другому, на йоту серьёзнее. Конечно, это не проходит незамеченным: — Что? — Так, — она снова неприлично широко улыбается. — Шутку придумала. — Так расскажи. — Уверен? — Да говори уже, — конечно, он уже не ждёт за этой фразой ничего хорошего. Соня Медовщикова набирает воздух в лёгкие. — Дима Коваль такой петух... Я бы даже сказала, Ко-ко-коваль,⁴ — выдаёт она полушёпотом, не прекращая улыбаться. Дима прыскает, закрывая смеющиеся глаза ладонью. — Слушай, Соня, ешь говно. Они хохочут в один голос, и, опьянённая солнцем, Соня берёт Диму за руку. Не так люди представляют себе первые свидания. Солнце над городом до носа зарывается в одеяло туч. Накрапывает поначалу мелкий летний дождь, ложась на тротуары раздробленными в брызги каплями. Соня натягивает капюшон на голову, дождь усиливается, темнеет небо, и вместе с ним асфальт, как отражение. — Может, зайдём куда-то? — Нет, — она несогласно мотает головой, натягивая рукава до самых костяшек. Диме нечего ей предложить — он в таком же худи, только не Levi's, а Champion. — Как хочешь, конечно, но ты не замёрзнешь? — Нет, — на этот раз Соня прячет улыбку в складках ткани, — Просто идём. Они рассекают телами редеющий тротуар. Люди исчезают и растворяются в дожде, как призраки, пока Димины кеды от сырости превращаются в сущий кошмар. На горизонте маячит река. "Вот чёрт, ещё больше воды", — думает Коваль, и в тот же момент на нос ему приземляется звонкая тяжёлая капля. Мост перед ними полупустой и длинно-красивый, с лаконичными украшениями на кованых перилах, поблёскивающих от дождя. Соня доходит примерно до середины и с невозмутимым видом опирается предплечьями на ограждение, как будто она гидрофобная молекула в одежде из парафина. Дима становится рядом, прижимаясь поясницей к холодному чугуну. Отсюда ему видно сосредоточенное Сонино лицо и мокрые волосы, облепляющие её щёки. — Мы сюда что, прыгать пришли? – спрашивает он, косясь вниз на бомбардируемую дождём гладь воды. — Не знаю, вообще-то я это только тебе предложить хотела. — А-а, — Дима слегка разводит в стороны уголки губ и выгибает шею так, что весёлые капли воды щекотят ему кадык. Замершая улыбка смотрит в небо. — И вообще чтоб я сдох, да? Понимаю, понимаю. — Не совсем, — усмехается Соня. — Не совсем сдох? Это как? — Не совсем "чтоб", — Медовщикова улыбается окончательно. Дима закрывает глаза. Он доволен собой. — Соня-а-а, — еле скрывая лукавство, тянет он вдруг таким тоном, который не предвещает ничего хорошего. — Дима, — подстёбывает одним голосом. — Сонь, мне кажется, ты в меня влюблена.⁵ — Когда кажется, креститься надо, — отмахивается девушка. Дима опускает голову и пытается заглянуть ей в лицо. — А если серьёзно? — А если серьёзно, то ты идиот, Коваль, — Соня выпрямляется и тянется руками вперёд, будто потягивается после долгого сна. — Ладно, идём дальше. Капли падают с высоты, разбиваясь при ударе о тело. Капли, как мысли, которые в голове действительно как вода. Дима думает, что уходить пока рано. — Подожди, — не самым элегантным движением он снова разворачивает Соню лицом к воде. — Ты меня сама сюда притащила. — А теперь утаскиваю, — она вытягивает потемневшие от сырости рукава, как будто только заметила, что они намокли, и морщится. Пауза безнадёжно затягивается, как и вся история целиком. Коваль чего-то ждёт: не то ответа, не то хорошего пинка под зад (он бы вытряс из комика всю дурь). Что бы изменилось, ответь она "да"? Вроде и так всё понятно, без дурацких диалогов, как в кино. Но всё равно было бы лучше, если бы Дима не начинал. Они же делали вид, что всё несерьёзно. Фантом его пальцев, случайно коснувшихся ладони, тихо саднит на Сониной руке, провоцируя обиду. Нет, Дима Коваль точно идиот. Непрошибаемый. Абсолютный. Надо же было постараться так всё испортить. — У тебя волосы красиво намокли, ты знаешь? — его лицо вдруг оказывается на одном уровне с её. Дима всего лишь опирается локтями на перила, вкладывая в ладони свой подбородок, и улыбается так, словно выиграл эту жизнь. Соня вздрагивает от неожиданности: — Да блять! Заметил!⁶ Может, не такой уж он и тупой. А может, задай Соня ответный вопрос, она бы получила на него утвердительный ответ. По крайней мере, она бы застала Коваля врасплох, что само по себе радует. — Дима. — Соня? — она никогда не начинает первая. Впрочем, это уже какое-то другое "никогда" — ещё до этого моста и дождя, капающего в лицо — поэтому Дима удивляется, но не слишком, быстро привыкая к изменившимся правилам. — Ты сам на какой ответ надеялся? — она меряет его прежним своим насмешливым взглядом, как будто сверху вниз. Она думает, что ещё не поздно балансировать на грани между иронией и серьёзностью, и, надо сказать, глубоко ошибается. Его палец в её волосах. Мокрые русые прядки цепляются за капюшон, губы напротив расплываются в мягкой улыбке, почти смеясь. Соня чувствует себя уязвлённой и давит это ощущение в себе изнутри. Это она тут над всеми стебётся и может позволить себе постебаться ещё раз. По крайней мере, делает вид, что может: сейчас уже не то поздно, не то слишком покровы содраны. Перекличка завершается, расчёт окончен. Ладонь на плече тёплая и аккуратная, её присутствие ощущается едва ли не иллюзорно, но рука вжимается в ткань, и это определённо не сон, хотя глаза закрываются сами собой. Соня. Дима. Его дыхание щекотит ей кончик носа.

***

Джинсы порезаны, лето, три полоски на кедах Под тёплым дождём. Ты снова лучше всех, а дачу, маму, билеты Мы переживём.