Жизнь этого парня.

Я не знаю, сколько прошло времени с тех пор как я здесь. Сколько ночей прошло с того момента, как меня заковали в тяжелые кандалы и подвесили мое израненное тело на цепи. Этот вопрос я задавал себе каждый раз, когда меня обливали водой, чтобы разбудить. Мое тело сотрясала лихорадка, я слышал много криков тех, кто умирал от нее. Здесь. В соседних камерах. Надсмотрщики говорили, что сейчас много людей и на воле расстались с жизнью. Раны, оставленные этими ублюдками - надсмотрщиками, гноились и кровоточили. Но я не проронил ни слова, ни стона. Я просто сохранял остатки разума. Мне было 15, когда меня продали в рабство за долги. Лишь игрушка в руках этих ублюдков, которые были не против трахнуть мальчика. Мои волосы отросли с тех пор. Да и сам я стал выше. Мои глаза закрывали повязкой, чтобы я не видел тех, кто жестоко имел меня, тех, кто грубо трахал меня в рот. Я даже не помню уже своего имени. Они назвали меня "беглец" Я совершил семь попыток самоубийства. Глупых попыток в камере два на два. И в итоге? Меня наказали. Мой рот был зашит. Меня не кормили и жестоко избивали по три раза на дню... вместо еды. Меня лишили еды на семь дней. Ждали, пока я начну сам себя переваривать. В маленькие щели между губами, на сколько позволяли нити, просачивалась вода. Я мог хотя бы пить. Точнее... Я опускал голову в миску с водой и втягивал ее в свой рот. Миска была прибита к полу. И не всегда была наполнена водой. Бывало, что и чем-то другим. Один охранник отлил в нее, наказал за то, что я отказался ему отсосать и укусил его сморщенный член. Что ж, это было так давно. Блеск в глазах давно угас, как у загнанного в клетку зверя. И теперь. Теперь меня кормят, Я больше не прикован к стене. И не стою, повиснув на руках. Я не знаю, сколько прошло времени с тех пор. И вот я стою и смотрю на свое отражение. На коже нет ни единого следа прошлых лет, чужих рук и ножей. Гладкая смуглая кожа. Белые волосы, выжженные южным солнцем, и пустые, глубокие голубые глаза. Холодный взгляд. Абсолютно. Плечи накрыты полупрозрачной накидкой, а широкие белые брюки скрывают мои длинные стройные ноги. Меня до сих пор называют беглецом, только теперь с большой буквы. - Господин Корсо, новое поступление. - Раздается голос моего подчиненного, мальчика 12 лет. Я лишь киваю. Я не сказал ни слова с момента моего заключения сюда. При ходьбе мои широкие брюки четко очерчивают все то, что скрыто под ними. Хоть я и стал свободным, я так и остался рабом. Новая поставка. Новый приток невинной крови, мальчиков и девочек. Таких, каким был и я когда-то. Таких, каким был и мой подчиненный. Я не дал его на растерзание. Он был самым юным. Ему тогда было лишь шесть лет. Шестилетний ангел с копной русых волос и пронзительно зеленых глаз. Как листва после дождя по весне. Красивый ребенок, я его купил. Единственный, кого мне действительно было жаль. Ребенок остался без родителей из-за лихорадки, что гуляла тогда по всему югу. Его подобрали на улице, малыш пытался разбудить родителей, которые уснули мертвым сном. Каким бы бесчувственным я не стал за эти годы, я не мог позволить этим ублюдкам опорочить его. Я назвал его Эш… Пепел. Пепел, в котором его нашли, пепел, из которого ему придется возродиться. Я воспитал его. Отдал в лучшую из доступных мне школ и оставил у себя, нанял как работника с жалованием ежемесячно. Он называет меня братом, когда мы остаёмся вдвоем. Он даже спит со мной. До сих пор. В первую ночь, когда я купил его, он пришел ко мне абсолютно голым. Он пришел выполнять свою работу. Вы представляете тот ужас, который я испытал, увидев, как шестилетний ребенок приходит к мужчине, чтобы отдаться ему? Я просто поманил его к себе, опустился на колени и обнял. Я тогда расплакался, наверное, впервые в жизни. Я отнес его на руках в ванную комнату. Его исхудавшее тело было словно пушинка. Его худые, словно тростинки, руки обнимали меня. Он дрожал. Я опустил его в огромную ванную и самолично вымыл. Завернув его в огромное одеяло, я хотел вновь поднять его, но он ухватился за мою руку. Точнее... я преувеличил, он уверенно ухватился за два моих пальца. Я помог ему выбраться из ванной, и он отвел меня в комнату сам. Он скинул полотенце и лег на кровать, на спину. Я замер в нерешительности и тут, он сгибает свои ножки в коленях и разводит их в стороны, словно приглашая. Чистое бешенство. Значит, его все же проинструктировали как надо, объяснили ему так же, как и мне когда-то, что он должен делать у своего хозяина. Я разозлился. Нет, не на мальчика, я видел, как он испуган. Укрыв его влажное тело шёлковой простыней, что служила мне одеялом, я лег рядом и обнял его, как самую большую драгоценность в своей жизни.