Чеснок. Мирт. Вербена.

На Мер-Лашез солнце садилось по-особенному, этого не приходится утаивать от искушенного ока читателя. Впрочем, Белый Волк (так многие изволят величать прославленного ведьмака Геральта) тоже не смог не заметить подпитывающего даже самый бывалый интерес сияния увядающих солнечных лучей. В оранжевых переливах сонного светила каменные надгробия более не казались холодными и печальными, а саркофаг, на котором беловолосый восседал в слегка раскрепощенной позе, и вовсе начал ощущаться как просторная мягкая софа. Геральт скрипнул по резному камню кожаными завязками наручей, прикрыл глаза, и откинул голову назад, позволяя уходящему дню поцеловать его веки в последний раз перед наступлением ночи. Вампир сидел напротив, держа расслабленною рукой полупустую бутылку настойки из мандрагоры, томно поблескивающую в мягких касаниях заката. Будучи уже слегка захмелевшим, Регис плавно качал изящной своею кистью вперед-назад, явно сопровождая подобными движениями течение молчаливых философских мыслей, чинно бытующих в его голове вот уже не один десяток лет. Терпкая жидкость с хрустальным звоном то и дело разбивалась о стенки мутного сосуда, будто вторя какой-то мелодии. Ведьмак отметил это, ощутив учащение своего сердцебиения, как если бы он эту мелодию уже ранее слышал, но не в силах вспомнить откуда она и что означает. — Чувствую, тебя клонит в сон, друг мой, — мягкий голос травника робко закрался в шелковую тишину. Геральт не ответил, но губы его тронула легкая расслабленная улыбка. Клонит в сон…а ведь и правда. Полагаю, каждой душе, читающей мои скромные строки знакомо это чувство — чувство бескрайнего упоения — когда сердце замирает, прислушиваясь к шороху ветра, а заботы стремительно отходят на второй план. Это чувство, подводящее нас к подобию состояния нирваны, можно назвать блаженством, и мы, невольно, с грацией опадающего вишневого цветка, роняем голову на грудь в полудреме. Ведьмак ощущал нечто подобное, а до боли знакомый аромат мокрого, взрытого когтями гуля чернозема лишь усиливал эти ощущения. Беловолосый (просим прощения за излишнюю фамильярность) чувствовал себя так, будто он находится там, где ему дóлжно находиться. Будто он на своем месте. — Полагаю, Геральт, — снова зазвучал голос Эмиеля, — тебе не впервые ночевать на кладбищах. И что скажешь? В таких местах… Морфей манит по-особому? Ведьмак поднял блестящие янтарные очи и обратил их к своему давнему приятелю. — Понимаешь, — он немного помолчал, дабы его голос не приобрёл металлического звучания, после чего коротко кашлянул и продолжил, — понимаешь, Регис, сон на кладбищах — штука заразная. Кругом все спят…и тебя клонит в сон. Тихая насмешка, шорох пол поношенного камзола, снова звон мандрагоровой настойки в бутылке. Вампир удовлетворен ответом, а заодно и тем, что сложившаяся обстановка не обделяет удобствами его дорогого друга. Смею вас заверить, что даже самая влюбленная в одиночество персона порой страдает, окруженная лишь своею уединенностью. Конечно, Эмиель, будучи в состоянии благодетельном, не брезговал окружить себя хорошей компанией, но святое здоровое единение было для него на вес злата. Однако с тех пор как травник удостоился чести знаться с Геральтом, его отношение к одиночеству несколько переменилось. Нет-нет, он не проводил долгие часы в ожидании и тоске по прославленному убийце чудовищ, не предавался томным вздохам при свете лампады… Он лишь искал встречи, благоговевший перед душой не до конца ему известной, загадочной. Не станем открывать дискуссию по поводу преимуществ и недостатков вечного бытия, потому как она все равно заведет нас в тупик. Рассуждать об особой вампирской философии нам тоже не придется, ибо мы с вами не вампиры, но за одну вещь я позволю себе ручаться: Регис, понимая неизбежность скорого или позднего расставания со своим дорогим другом, был несколько опечален. И вампир крайне озадачивался, почему вдруг такое чувство закралось ему в душу.

***

К воцарению сумерек настойка одержала над ведьмаком полную и неоспоримую победу. Геральт все норовил приложиться к надгробию и начать просмотр аркады сновидений, уготованной ему рассудком на предстоящую ночь. Мысли хаотично роились в голове, язык заплетался, ноги были непослушны. — Геральт, если хочешь, я провожу тебя внутрь, — скромно предложил Эмиель. «Граф» Годфрой, тоже тронутый сладостью мандрагоры, опустил свою руку на широкое плечо, устланное бархатом белых прядей. Ведьмак рефлексивно накрыл его ладонь своею: — Да…то есть нет. Мне и здесь отлично… Тем более, вдруг твой ворон вернется. Он должен застать тут кого-то… Ривийцу, говоря откровенно, уже было мало дела до птицы, отправленной Регисом осматривать округу. Ему было мало дела и до самой округи. Слова, по велению неведомых ни мне, ни читателю сил, сами вырывались из его рта, и ведьмак, кажется, даже понятия не имел в чем их смысл. Он чувствовал прикосновение на своем плече, чувствовал, как холодна рука Эмиеля под толстым слоем ткани перчаток. Разлука, смею предположить, творит чудеса с нашими сердцами. Однако же не все чудеса бывают приятными. В замке Стигга судьба разъединила эти души слишком скоропостижно. И теперь, когда воссоединение застало их в добром здравии, тоска потери, счастье встречи, качество мандрагоровой настойки и предвкушение предстоящих приключений смешались воедино, образовав собой одно целостное и непомерное влечение. Подобрать верные слова для описания трепетности такого влечения, пожалуй, не сумел бы даже сам Лютик, певец любви и сладострастия. Однако, с позволения читающих очей, я возьму на себя риск попробовать обрисовать сие торжество любовной услады. Спектр человеческих (и, как мы вскоре убедимся, не только человеческих) чувств и эмоций, порой, слишком велик, чтобы позволить нам понимать любовь как таковую однообразно. Посему я склонна думать, что сколь разнообразны на планете разумные существа, столь многогранна и любовь ими испытываемая.

***

Пахло чесноком, миртом и вербеной. Смешение этих ароматов уже было знакомо Геральту. Колосящуюся у саркофага траву Эмиель примял книзу своею льняной торбой, которую соизволил снять, дабы не сковывать движения. На стеганом поношенном жилете все еще оставался терпкий запах трав, что только больше подвигало ведьмака прильнуть к нему вплотную, вобрать этот аромат всем своим естеством. Жаркий шепот просеменил по воздуху, подобно полету споры одуванчика: «Геральт…что с тобой?» В сознании ведьмака только что произнесенные слова обратились неясным набором звуков. На вид грубоватым жестом, он притянул вампира к себе и склонил его опуститься рядом с собою на край каменного изваяния. Регис не сопротивлялся. Он уже давно разгадал тайну хмельных жестов Геральта и не был намерен никак противостоять. Одно лишь Небо знало, как невообразимо сильна была жажда Эмиеля вновь сойтись со своим другом. Но мы, беря во внимания все произошедшие события, можем констатировать, что теперь Ривиец был ему не просто другом. Это что-то более личное, сокровенное… Ведьмак неуклюже снял перчатки и бросил их к ногам, потом, размял бледные пальцы и нежно приобнял травника, поглаживая сквозь стеганую скрипучую ткань угловатый изгиб его талии. Взгляд полусонных и спокойных янтарных очей ласково скользнул по острым коленям Эмиеля, как всегда, широко расставленным друг от друга в раскрепощенной позе. Полы зеленоватого камзола, ниспадающего до середины голени, уже давным-давно растрепались на нити, но вампира это никогда не беспокоило, он находил очарование в изношенных вещах. На данный момент он сыскал очарование и в ведьмаке. Следующую минуту Геральт собирался с мыслями, после чего приблизился к бледным, слегка раскрытым губам, так маняще расположившимся супротив его лица. Сладострастное чувство возбуждения закралось глубоко в самую толщу мышц, и томно опускаясь все ниже и ниже, горячими тонкими пальцами щекотало где-то в паху. Ведьмак медленно, но настойчиво и требовательно прильнул к губам вампира. В следующую секунду Регис почувствовал снежною своей кожей сахарный жар поцелуя, пропитанного ароматом мандрагорового дистиллята. Его широкие темные брови дрогнули, веки накрыли угольную черноту зрачков, и травник, сам того не замечая, обхватил руками крепкий ведьмачий стан. Как непередаваемо было это ощущение. Как сладка была мягкость щек, как вязки были соки откровенного страстного поцелуя. В этот момент Эмиель заметил, что все чувства его обострились. Стук сердца Геральта, пульсация хрупкой вены на его шее, густое движение жидкой материи в артериях на внешней стороне загрубевших ладоней — все перечисленное, казалось, способно довести вампира до потери рассудка. Уверяю вас, того, что произошло в следующий миг, никак не мог от себя ожидать и сам Регис! Возбуждение и бескрайняя страсть, пришедшие на смену призрачной жажде, накрыли топкой волной сердце вампира, и тот, без зазрения совести, не отдавая отчета в своих действиях, упал на колени прямо перед Ривийцем. Взгляд ведьмака прояснился. Это совершенно не удивительно, потому как Геральт пришел в такое неимоверно сильное изумление, какое оказалось могущим вырвать его из самого действенного хмельного «транса». — Г-геральт, я…оох, — голос вампира дрожал, ровно, как и все его естество. Легким движением он снял перчатки, скинул с себя жилет, предварительно прозвенев серебряной цепочкой, и расстегнул три верхние пуговицы выцветшего камзола, являя миру бледность рельефа своих ключиц. — Красиво, — коротко прошептал ведьмак, — но…что с тобой, вампир? Ведешь себя странно… — Полагаю, дорогой мой Геральт, это именно твое поведение подвигло меня к таким жестам. — Регис. Я…страшно скучал…и многое не успел сказать тебе. Я понял, тогда, в роковой день…что мне будет тебя недоставать, — язык все еще заплетался и излагаемые мысли не были упорядочены. Однако ведьмак абсолютно точно понимал, что сейчас происходит у него на душе. — Ах, оставь, друг мой. Теперь я снова в твоей компании, и ты знаешь, — Эмиель ловко справился с застежками на нижней составляющей ведьмачьего снаряжения (таким образом автор изволит именовать охотничьи штаны Геральта), — я безумно рад нашей встрече… На губах вампира блеснула робкая улыбка. В ту же секунду холодные тонкие пальцы коснулись разгоряченной твердеющей плоти. Ведьмак вздрогнул, резко откинул голову, разливая по плечам серебристый блеск своих волос, и поджал губы. Когда расчерченный набухшими венами ствол органа уловил первые дуновения свежего ветерка, чувство невероятного наслаждения пронзило пах, будто копьем. На выдохе Геральт издал протяжный глухой стон. Прохладные касания ветра улетучились и на смену им пришло неожиданно горячее и пылкое дыхание. Регис склонился над плотью, как обыденно молодые матери склоняются над купелью, и вобрал в рот сочащуюся головку, попутно освобождая ее от пленения крайней плотью. Вибрация легкого стона пощекотала орган на всем протяжении, после чего ведьмак запустил пальцы в пусть и тронутые сединой, но все еще густые волосы вампира. Что действительно казалось странным, так это следующее: прикасаясь к коже Эмиеля, можно по ошибке счесть, будто ты прикасаешься к мертвецу. Однако температура его ротовой полости была явно подстать живущему. Далее в сознаниях двух трепещущих персон, в их сердцах и на сочащихся любовными соками поверхностях ощущалась одна лишь сладкая пульсация, горящая поступательным жаром. Время от времени Геральт ощущал тонкою кожей своего органа маленькие, но все же острые покалывания, которые, подумать только, лишь подпитывали состояние его возбуждения! Без сомнения, доверить усеянному острыми коническими зубами рту удовлетворять себя орально было для ведьмака затеей весьма рискованной. Теперь, я полагаю, читатель понимает и возьмет на заметку, что, будучи нацеленным иметь соитие с вампиром, необходимо быть готовым к такого рода сюрпризам. Обходительность и трогательные старания Эмиеля не прошли даром, поэтому даже нечеловеческое происхождение не помешало сему акту «доброй воли». Когда Регис в очередной раз поднимал голову, дабы открыто продемонстрировать ведьмаку свое умение грациозно смыкать губы на крепкой головке, Геральт не упустил шанса подхватить вампира под руки и с поразительной легкостью водрузить себе на колени. — Надо же, Геральт, — с нотками профессорского выговора пропел Эмиель, — ты совсем не потерял форму за эти года. — Не притворяйся, будто не знаешь, что ведьмак хорошеет пропорционально выпитому вину. — Вот как. А мандрагоровый дистиллят не имеет никакого влияния на это…хм…бальзамирование при жизни? — Поживем — увидим, — Ривиец избавился от своего доспеха, а затем распахнул камзол вампира, отдавая тонкие черты молочно-белого туловища в объятия ночного ветерка. Геральт лег на резной камень, демонстрируя луне и звездам свою расписную шрамами грудь-полотно. Кроны деревьев смущенно шептались об этом событии, свидетелями которого они невольно являлись, и клялись друг другу молчать вовек. Эмиель, теперь имея на себе лишь полуботинки для твердой опоры, опустился на ведьмака, изящно изогнувшись и накрыв его бедра своею бледной грацией. Снова пахло чесноком, вербеной и миртом. Изначально не имеющее никаких собственных запахов, тело вампира сквозь время пропитывалось ароматами трав, покоящихся в толще заведенной за спину торбы. В секунду, когда измокшая ведьмачья плоть раздвинула узкие раскаленные стенки пульсирующих мышц, раздался не поддающийся никакому описанию стон. Стон этот вырвался из недр груди Эмиеля, поразив Геральта своею яркой сладострастной окраской, превращающей такой знакомый и родной голос в едва узнаваемый. Неистовый жар, поглотивший сочащийся орган, вскоре завладел и всем телом Ривийца. Крепко обхватив руками угловатые выемки талии, массируя большими пальцами выступающий при плавных движениях вперед-назад рельеф костей, ведьмак все больше и больше погружался в состояние неземного блаженства. В то же время испытываемые Эмиелем чувства были весьма далеки от боли. Каждое движение таза, сделанное навстречу ведьмаку, подводило все его естество ближе к вожделенным сахарным конвульсиям. Стоны двух голосов бесстыдно забирались под кожу ночной кладбищенской тишины, вторили завываниям ветра, расчесывающего зеленые волосы деревьев, растворялись меж звезд в темной небесной синеве. Средоточие страсти постепенно накалялось еще какое-то время, пока снежный нектар любви не покинул трепещущих чресл двух разгоряченных душ. На последней ноте «торжественного» соития Регис обратил голову к древесной чаще поодаль склепа. Этот жест вызвал у ведьмака неподдельный интерес, хотя на самом деле не являл собою ничего особенного. — Что, боишься нас кто-то видит? — с сухой насмешкой прохрипел Геральт, горло которого, уже успевшее привыкнуть к страстным рычаниям, пока не могло настроиться на обыкновенную речь. — Нет…нет, Геральт, — все тем же спокойным, немного поучительным тоном констатировал вампир, — никто нас не видит. Все возможные свидетели, могущие находиться здесь, давно видят лишь сны. Ведьмак кивнул в подтверждение и заключил Эмиеля в объятия, дабы снова вдохнуть этот аромат… Чеснок, мирт, вербена. По правде говоря, стоит заверить читателя, что гербарий Региса был весьма разношерстным и не ограничивался этими тремя составляющими. Но по причинам нам неизвестным, именно данные три аромата овладели сознанием Геральта и продолжали ласкать его до тех пор, пока он не провалился в глубокий сон.