you are mine

Его глаза, чей цвет сопоставим по чистоте лишь с очами серафима, всегда спешно высматривал компанию, в чьих недрах хранилось его сокровище — [Т.И]. Под объятьями солнца, вы, словно посланница с небес, медленно шли по коридору академии, одаривая своих друзей вашим чудесным, звонким смехом, от которого сердце Джонатана начинало биться сильнее. Он любит смотреть на вас издалека, как на драгоценный экспонат в музее, пока вы идёте впереди и разговариваете с кем-то, жадно ловя глазами каждый жест, который исходит от вашей особы. Джонатан хотел бы рассказать, что чувствует, когда видит вашу изящную фигуру в стенах академии, когда вы аккуратно заправляете прядь волос за ухо и спешно рассказываете подругам о прошедшем занятии, периодически издавая весёлые смешки от комментариев ваших подруг на собственный рассказ, но… он попросту не может: ваш образ, настолько святой и яркий в его глазах говорит ему, что он не достоин вас, что он присутствием себя в вашем окружении опорочит столь дивный образ лишь тем, что он имеет право стоять рядом с вами, вдыхая тот же воздух, что вдыхаете вы, что одновременно его, прошу заметить, очень сильно смущает. Его мысли, что он старается сдержать при виде тебя, смешиваются в большой ком и роем вьётся в его голове, уносят его разум куда-то далеко, и явно, что не в наш мир, а мир столь далёкий и мягкий, приятный и дивный, где он может стоять на ровне с тобой, сжимать твою руку в своей и влюблённо смотреть в самую глубину твоих глаз, видя в них отклик на его жалобный любовный лепет, что в его мире, заставил тебя принять его чувства. Но ведь реальность далека от этого: здесь, в этом гнусном мире, который освещает только твое лико, вы едва ли знакомы. Ваше общение, если его можно таковым назвать, начинается с неловкого «привет», и еще более неловкого «пока», которое исходит лишь от вашей персоны. Джонатан просто не успевает отреагировать на вас, замечатавшись о вас же, и лишь изредка он может кинуть вам вслед еле слышное «прощай», которое бы хотел заменить тысячами слов, будь они простой беседой или любовной лирикой — ему это было не важно. Ему бы хоть раз, хоть один раз, сказать вам что-то более развёрнутое чем это пресловутое прлщание, которое, как казалось ему, оскорбляет столь прекрасную деву, что может лишь из вежливости, но приветствует его. Джонатан слишком смущён вашему вниманию к нему, хоть оно настолько мимолетно и незначительно, что другие бы восприняли это как обычную вежливость, но ведь Джонатан считал иначе: он думал, что вы так же питаете к нему симпатию, так же страдаете от своих чувств к нему, и попросту не можете выразить их, как и он сам. Это придавало ему надежды, надежды на то, что вы будете рядом с ним, смиренно проживая ваши жизни вместе друг с другом, тратя все свое время друг на друга — он знал, что все будет именно так, как он и планирует. Он верил в это. Джонатан стоял посреди коридора и смотрел на то место, где еще недавно проходила компания девушек, весело обсуждающих прошедшее занятие. Другие ученики обходили его, а некоторые нарочно пихали его плечами, явно возмущаясь тем, что один из семейки Джостаров разместился в столь неуместном для простаивания на месте. «Я вновь забыл попрощаться с ней», подумал Джонатан, все еще витая где-то в облаках, он обернулся назад, глазами выискивая золотистую макушку, столь давно облюбованную им, — прощай, — прошептал он тихо, когда наконец обнаружил её, в надежде, что та вновь услышит его тихое, но столь чувственное послание, которое он, обязательно когда-нибудь распишет для неё: в это письмо он запишет все свои стихи, вдохновлённые её дивным образом, и лучшие зарисовки её столь милого и светлого лика — он выложит на бумагу все, что есть внутри него, каждая крупица его чувств будет расписана на бумаге так, как бы он хотел все высказать в реальности. «Просто… просто дождитесь меня, моя леди», подумал Джонатан, все еще глядя вам вслед, отталкиваемый с прохода другими учениками и глупо улыбающийся собственным мыслям, «совсем скоро вы будите моей, обещаю вам».