Чтобы что-то изменить...

Я очень жалел, что бросил её тогда. Такую маленькую, абсолютно беззащитную, стоившую мне однажды разбитого в драке носа и стоявшую в тот день в отцовской чёрной куртке с облупившейся от времени надписью на спине — когда мы обнимались, кусочки от сероватых букв всё время оставались на моих рукавах, и она шутила, что оставляет мне частички себя. Я жалел, что тогда передавали хорошую погоду, а шёл проливной дождь, будто бы назло всем синоптикам. Мне не хотелось создавать из этого драму — бывает же такое, что люди не сходятся характерами, — но всё случилось, как в дурацком американском фильме, когда погоду и спецэффекты подбирают под настроение сцены. Как я тогда боялся, что она что-нибудь с собой сделает! Боялся — и поэтому спустя два дня пришёл к ней без приглашения. Я простоял у двери полчаса, не решаясь постучаться; водил пальцем по чёрному холодному металлу и надеялся, что она сама выйдет, чтобы проверить почту или дойти до ближайшей «Пятёрочки». Но она не вышла, и мне пришлось пару раз стукнуть по двери костяшками пальцев, чтобы меня услышали. Тишина. Я постучался ещё раз, чуть посильнее. Лёгкие шаги, два щелчка дверной вертушки — она никогда не смотрела в глазок, обосновывая это тем, что ограбить и без того бедного человека бессмысленно, а зарезать её точно никто не придёт, — и дверь открылась. — Жень… — я ничего больше не смог сказать, увидев её хмурое, заплаканное лицо. Только имя. Она молчала, стараясь не смотреть мне в глаза. Я думал, что Женя сейчас закроет дверь, и всё, что я хотел сказать, останется на лестничной площадке; но она просто стояла в дверном проёме, не поднимая взгляда. — Можно я зайду? — осторожно спросил я. — Заходи. Женя посторонилась, давая мне пройти, и я заметил, что она немного прихрамывает. Упала? или нарочно? Спросить я не решился. — Будешь чай? — всё ещё не смотря на меня, сказала она. Смешная такая. Свет и газ у неё отключили за неуплату с неделю назад, и чай она кипятила в примусе, который повидал на своём веку два-три поколения пользователей. Ему самое место было в музее, а не на кухне молоденькой девушки, но в таких мелочах и была сама Женя. Я отказался. — Как хочешь, — дёрнула она худыми плечами и прошла в свою комнату, которую прежде гордо именовала «крепостью». Из крепости там был только виски и разруха, как в старых немецких замках, изрядно побитых временем, но фантазия у Жени была богаче раз в десять, чем она сама. Ей не составляло труда увидеть в комнатушке размером со спичечный коробок неприступное каменное сооружение, а я с большими усилиями закрывал глаза на всепоглощающий бардак, царивший там всегда и посезонно изменявшийся в размерах. Я присел на кушетку, осторожно отодвинув от себя стопку книг, которая угрожающе возвышалась на сидении, а Женя легла на свою кровать, мгновенно отозвавшуюся скрипом. Этот предмет мебели тоже был знаменит: несмотря на хаос, бушующий вокруг, там никогда не заводилось ни клопов, ни тараканов (их, видимо, отпугивало ржавое пение пружин), а пугающе синий в полосочку матрас создавал ассоциацию с вечно беспокойным морем. — Ну и что, хорошо теперь тебе без меня? — внезапно донёсся с кровати её хриплый голос. Я не знал, что ответить. Мне вдруг вспомнились её выходки, без которых Женя не могла существовать: то она бралась учить язык жестов, то смешивала все виды алкоголя в одном бокале и выпивала залпом, оставаясь после этого живой и невредимой; то тратила все деньги, что у неё были, на корм бездомным котам… Скучаю ли я по этим безумствам? Не знаю. Такие вещи зачастую меня раздражали, а когда не раздражали, то вызывали жалость и какое-то смешанное с непониманием сострадание. Но это была она… и я её когда-то очень сильно любил. Я неопределённо пожал плечами. Будто бы она могла меня увидеть среди этого хлама! Но она увидела. Или, может быть, почувствовала. — А мне очень плохо, знаешь ли. Ты был единственным человеком, который удерживал меня от потери последних частиц здравого смысла. Сейчас их совсем не осталось, и я сошла с ума, — сообщила она мне. И тут я понял, как сильно мне её не хватает. Я хотел увидеть по-летнему тёплую искреннюю улыбку, поймать себя на том, что статья, которую я ей пересказываю, становится красочнее, чем она есть на самом деле. Да, Женя и нормальность — вещи с разной полярностью, но когда она действительно вела себя адекватно, как все девушки, то равных ей в мире не было. За эти моменты я готов был простить Жене все глупости, которые она когда-либо совершала, и не чувствовал бы угрызений совести. Всё же, этот человек значил для меня слишком много, и являлся неотъемлемой частью моей жизни. Я так сильно захотел всё вернуть, как не хотел никогда. Она была в паре метров от меня, и я мог коснуться её, прижать к себе, вернуть всё обратно… Но иногда два метра — это целая бесконечность, когда между вами больше ничего нет. — Если бы всё, как раньше… — выдохнул я. — Не бывает «как раньше», — сказала Женя, скидывая на пол с кровати томик Булгакова. Я не смог сдержать улыбки — она всё-таки прочитала «Мастера и Маргариту», спустя столько времени. Помню, что я посмеялся над тем, что она читает Ницше, не одолев даже школьную программу, и Женя даже на меня не обиделась тогда, но сейчас я понял, как глубоко таилась эта заморочка, эта не поставленная галочка. — Не бывает… но можно же всё попробовать изменить? Так ведь? — Чтобы что-то изменить, мне придётся умереть, — серьёзно сказала она. — Это ещё зачем? — Зачем… незачем. Я всё решила. Булгакова своего завтра сдашь в библиотеку, — добавила она, увидев, что я поднимаю с пола книгу. — Как скажешь. Мы молчали. Я листал страницы романа, а Женя, свесившись с кровати вниз головой, чертила ногами в воздухе замысловатые фигуры. Оторвавшись от описания казни преступников, я украдкой всё же посмотрел на неё. Мне не верилось, что я сейчас нахожусь в её квартире и наблюдаю за ней, будто бы желая запомнить навсегда. Я и запомнил — худые загорелые ноги в царапинах, как у семилетнего мальчишки, тёмно-серая футболка с космическим истребителем, которая доходила ей практически до колен, раскинутые на постели руки с неестественно длинными пальцами, спутанные чёрные волосы ёжиком и юркие глаза — такие же серые, как и футболка. — Приходи завтра ещё, — сонным голосом попросила она. — Я оставлю дверь открытой. — Если ты этого хочешь, то конечно, — я попытался улыбнуться. Она кивнула. — Тебе чего-нибудь принести? — Ничего не нужно. Принеси себя, посмотрю ещё раз. Я встал с кушетки, намереваясь уйти, и вдруг остановился. Запах виски, который я почему-то не почувствовал раньше, бил прямо в ноздри, и от этого мне стало не по себе. — Ты пила? — задал я наиглупейший вопрос из возможных. — Нет, — она закатила глаза, — я топор. — Ясно, — сказал я, подходя ближе. К запаху алкоголя примешивался запах яблочной герани, которую Женя поливала чаем, и ещё чего-то непонятного, сладковатого. У меня почему-то всплыла в голове картинка: я, пятилетний, сижу у мамы на работе, пока она сортирует по белым ящичкам таблетки. Мать до старости проработала фармацевтом, и без труда бы могла сказать, что это было за лекарство, но я не знал, и поэтому позволил себе покинуть комнату. Женя вышла меня проводить, пошатываясь на тонких ногах. Мы снова молча смотрели друг на друга, пока у неё не заслезились глаза, и ей пришлось отвернуться. Она всегда проигрывала в гляделки… Напоследок я сказал: — Прости меня. Женя кивнула, всё ещё не приходя в себя. — Правда, прости. — Я всё ещё люблю тебя, — почти одними губами сказала она. — Я надеюсь, что это так. — Знаешь что? — вдруг очнувшись, сказала Женя. — Не приходи завтра. Не думаю, что ты захочешь меня видеть. — Захочу, — почему-то волнуясь, выпалил я. — Нет, я буду считать себя виноватой. Я пожал плечами и сказал, чтобы она позвонила, если передумает. Женя кивнула и открыла мне дверь. — До встречи, — улыбаясь почти искренне, сказал я. — Прощай.

***

Она наглоталась снотворного и залила всё это виски перед моим приходом. Я узнал это из предсмертной записки, которую кто-то подсунул мне в почтовый ящик, и тут же ринулся к ней, несмотря на то, что она сказала мне не приходить. Мне показалось, что доехать на трамвае будет слишком медленно, и поэтому я бежал сквозь холодный ливень, бежал, зная, что вряд ли застану её в живых. Пару раз я чуть не упал, поскользнувшись на пожухлой осенней листве, и снова поднимался, задыхаясь от быстрого бега и подступающего к горлу комка. Может быть, я и плакал, но дождь упрямо слизывал с моего лица слёзы, и я не чувствовал ничего, кроме тупой ноющей боли внутри. Женя. Маленькая и худенькая первокурсница, которую прижимает к стенке местный хулиган. Перепуганные серые глазёнки загнанного зверька, нахальная улыбка бандита, сжатые кулаки и жгучая мысль о том, что при мне никто не посмеет обидеть девушку. Здоровенный синяк под глазом у него, у меня — капли крови на чистой рубашке. Благодарная улыбка девушки и одобрение однокурсников, «так ему и надо». Женя. Счастливая от макушки до кончиков пальцев ног. Она ест клубничное мороженое, купленное мною в ГУМе, и я, то ли шутя, то ли всерьёз предлагаю ей встречаться. Соглашается и снова счастливо улыбается, услышав от меня «спасённая принцесса». Женя. Вся мокрая от ливня, словно воробей: чёрные короткие волосы прилипли ко лбу, щекам, шее. Она только что пробежала два квартала, чтобы увидеть меня, а я стою под козырьком подъезда и даже забываю, что нужно сходить ей за зонтом. Опять выкинула очередную глупость, и мне больше невмоготу терпеть подобное. Нам нужно расстаться, и я напрямую говорю ей об этом. Молчит. Мокнет. Я закрываю за собой дверь подъезда. На полпути я останавливаюсь. Она была права, сказав, что я не захочу её видеть сегодня. Мне с лихвой хватило воспоминаний о ней живой, и сейчас я не хочу получить ещё одно, где увижу печать на дверях квартиры и холодное безжизненное тело. Всё изменилось в моей жизни в один момент, и снова Женя оказалась права. Вечером я иду сдавать в библиотеку её книгу.