Раздвинуть ноги

      Наполеон точно помнил дату, когда услышал от Курякина: «Ты сам раздвинешь передо мной ноги». Это было четыре месяца назад. Был вечер, они сидели вместе на конспиративной квартире и от нечего делать пикировались. Пустой трёп, чтобы скоротать время. Он подкалывал Илью по поводу его неклеящейся личной жизни, тот лениво огрызался и вдруг произнёс эту фразу. Произнёс в потоке ответных апатичных нападок и вряд ли заметил, а вот Наполеон заметил. И с тех пор эта реплика отравляла ему жизнь.              Не оскорбление, боже упаси! — Сама идея.              Наполеон захотел раздвинуть перед Курякиным ноги.              Тогда, сразу он не придал значения зародившемуся в подкорке желанию, потом посмеялся над ним и выбросил из головы. Через три недели он понял, что проигрывает самому себе, и день за днём прошёл все стадии по порядку: отрицание, гнев, смирение, принятие. Никогда раньше не думал про секс с мужчиной, тем более в нижней позиции, тем более с неотёсанным русским напарником, но озвученная возможность этого события ядовитым жалом засела в мозгу и зудела, зудела.              Он извёлся.              Сгорал. Маячил, лип, намекал. А Курякин не делал ровным счётом ничего, чтобы добиться успеха в брошенном вызове. Вообще забыл про угрожающее обещание. Может, в этом и заключалась его месть за насмешки.              Соло хотел, и обязательно чтобы в миссионерской.              Кончились силы терпеть — снова были вечер и конспиративная квартира. Настало время поговорить напрямую.              Наполеон, развалившись в кресле, поглядывал на занявшего диван с газетой в руках Курякина и понимал, что слова вот-вот сорвутся с языка, они уже буквально вываливались изо рта.              Он поспешно встал и, сунув кисти в карманы домашних брюк, подошёл.              — Илья… Ты сказал, что я сам раздвину перед тобой ноги.              — Что? — русский чуть отогнул угол газеты, непонимающе посмотрел на него снизу вверх.              — Ты сказал, что я сам раздвину перед тобой ноги, — повторил Наполеон терпеливо. Хотя, нет, нетерпеливо. Заминка вызвала лёгкое раздражение. Но Илья, кажется, сообразил, о чём речь.              — Я? Когда? — удивился он и тряхнул газетой, вспоминая. — А, извини. Плохое настроение, наверно, было.              — Я хочу раздвинуть перед тобой ноги. Сам.              Курякин, который снова загородился пахнущим типографской краской листом, и ухом не повёл.              — Не говори ерунды, ковбой.              Соло вырвал у него дурацкую бумажную занавеску, откинул на пол.              — Ты не понимаешь, большевик! Я! Хочу! Раздвинуть перед тобой! Ноги!              — С ума сошёл? — русский поднялся, чтобы пройти мимо за своей газетой. Наполеон отсёк ему дорогу, упёрся ладонью в грудь.              — Илья, я хочу. Сделай это.              — Что?              — Трахни меня.              — Ты голубой? — вытаращился Илья, но уже в следующую секунду обогнул выставленную руку и поднял газету. — Никогда не замечал за тобой склонностей.              Наполеон досадливо повернулся за ним.              — У меня нет склонностей. Но я хочу. Сегодня. Сейчас. С тобой.              — Я — пас, ковбой. Не знаю, что на тебя нашло, но не впутывай меня.              Курякин опять стал пристраиваться на диван дочитывать чёртову прессу, и Наполеону пришлось схватить его за грудки, удерживая на ногах.              — Илья, прошу! Мне надо! Я ни о чём другом думать не могу, свихнусь! Задания начну запарывать! Илья, помоги мне! Сделай это! Ты обязан: ты подал идею! Пожалуйста!              Он надеялся, что убедителен. Плохо контролировал себя — пылкая мольба, судорожное комкание большевицкой футболки в кулаках. Внутри него искра бежала по фитилю, подбиралась к бомбе, вот-вот и взорвётся. И, кажется, Илья заметил этот огонь в его зрачках: через много-много долгих мгновений отодрал с себя руки и свернул газету.              — Эко тебя угораздило, Нап. Выпей скотча, может, отпустит.              — Не отпустит! — Соло плюхнулся в кресло, нервно сжал виски. В нём догорали последние миллиметры. — Четыре месяца не отпускает! Тебе что, трудно? Я тебя часто о чём-то прошу?              — Не часто. — Курякин возвышался над ним. — Но просьба неординарная, признай. Я не знаю, как это делать с мужчинами.              — То есть ты согласен? — воспрянул духом Наполеон. Фитиль в нём затух у самой взрывчатки.              — Надо же тебя спасать, — фыркнул Курякин. Он потешался, выпячивая своё превосходство, но Соло было всё равно. Он подскочил и завертел головой, защёлкал пальцами, соображая, что предпринять. Понял, что до этого момента не надеялся на успех переговоров, а теперь с минуты на минуту совершит великую глупость, но он пошёл бы и на большее, лишь бы унять свербёж в распалённом мозгу. Да и в заду тоже.              — Так, так… Я тоже не умею, но что-нибудь придумаем… Сначала примем душ. Я первый и я быстро, раздевайся пока.              Наполеон понёсся в их общую ванную комнату, на ходу скидывая одежду, залез под воду, намылился, сбрил волосы в нужных местах, сполоснул кожу. Так наскоро он ещё никогда не приводил себя в идеальный порядок. Подсушив полотенцем закучерявившуюся шевелюру и замотавшись потом в него, вернулся в гостиную.              Илья уже разделся до трусов и, одарив язвительной усмешкой, прошествовал в заполненное горячим паром помещение. Наполеон улыбнулся в ответ и, едва захлопнулась дверь, устремился в спальню. Час «икс» неумолимо приближался, требовалось подготовиться.              Наполеон зашторил окна, расправил кровать, красиво уложив одеяло, побрызгал на себя одеколоном, достал из аптечки вазелин. Вид баночки с мазью привёл в замешательство — шутки кончились, грёзы материализуются. Волнение нарастало и, если бы заноза не лишала покоя, он сейчас бы струсил. Но желание было сильнее сомнений — он хотел раздвинуть перед Ильёй ноги.              Как шлюха. В грехопадении был свой несравнимый острый экстаз. Плевать.              Соло подошёл к зеркалу, покрасовался. У большевика должен встать на него. Почему бы и нет?              Илья вошёл. Полностью обнажённый. Длинный, мокрый и несколько волосатый. Со спокойным членом и отвисающей мошонкой. Соло покрылся мурашками и отступил на шаг. Русский окинул кровать, а затем и его насмешливым взглядом.              — Ну, твои ноги ещё сдвинуты?              — Блять, Илья, — укорил Наполеон. Кивнул на его пах. — Ты тоже не особенно готов.              — Во мне не сомневайся. Если я вызвался помочь…              — Ладно, начинаем? Со светом или без?              — Ты решай, твоя же затея.              Курякин откровенно веселился. Но Соло не обижался, нет. Он сдвинул брови и прикинул, соотносясь со своими фантазиями. Поднял взгляд на зажжённые лампочки, перевёл на выключенные ночники, отличные формы кагэбэшника…              — Пусть будет верхний свет. Ты не против?              Илья покачал головой.              — Отнюдь. Так все твои гримасы ужаса будут как на ладони.              — О, нет, я не попрошу пощады, — хохотнул Наполеон и, выдохнув, приблизился к кровати. Поджилки, конечно, тряслись, однако решимость избавиться от наваждения перевешивала стыд и страхи. Он снова выдохнул и сел на кровать, подвинулся на середину, лёг головой на пышные подушки. Поёрзал задом. Упруго, удобно.              Илья наблюдал за ним, облокотившись о крышку комода. Губы изгибались в усмешке. Невозмутимый как скала.              — Стань сюда, — Наполеон указал на изножье сразу за своими ступнями. Курякин покорно подошёл и залез на кровать, устроился на коленях, где просили. Он по-прежнему возвышался на хрен знает сколько метров, но это к делу не относилось.              — Вазелин? — узрел баночку Илья. — А презервативы?              — Я не забеременею, большевик. А ты не заразный. Хочу на живую.              — Как знаешь, — только и бросил Курякин.              — Растянуть, потом вставить, — напутствовал Соло. — Ты точно возбудишься?              — Заканчивай разговаривать и увидишь.              — Хорошо, — смирился Наполеон и, отбросив последние колебания, сдёрнул с себя полотенце, швырнул на пол. Потом проверил, смотрит ли Илья, и резко раздвинул ноги. Уф.              Ощущения были немного… срамными, похабными, скабрезными, непристойными: предлагал себя, как продажная девка. Полностью открывался. Чувствовал себя голым, то есть, ещё обнажённее — без кожи. Под любопытным, беззастенчиво ощупывающим взглядом Ильи покраснел и словно чесался изнутри, в каждой клетке организма. Он и не представлял, что удерживать колени разведёнными, позволять лапать себя взглядом окажется так сложно.              — Как я выгляжу, большевик? — стараясь не застучать зубами, выговорил Соло.              — Могу сфотографировать, — отвлёкся Курякин, — после проявки посмотришь.              — Вот уж спасибо. Шантажировать будешь?              — Тогда зеркало принесу.              — Просто скажи — тебе нравится? Ты доволен, что я раздвинул перед тобой ноги?              — Всегда мечтал нагнуть Америку, хотя, технически ты… — Курякин уловил глухое рычание и заткнул свою политику. — Приступим к делу?              Наполеон судорожно кивнул. Илья подобрался ближе, сел на пятки между расставленных ног, в его руках возникла баночка с вазелином. Действовал он медленно и крайне уверенно. Усмешка не сходила с лица, пока откручивал крышечку, набирал пахнущей лекарствами субстанции.              Наполеон возвёл глаза к потолку, выискивая на нём малейшие трещинки, закусил нижнюю губу. Тёплая широкая ладонь легла на бедро у колена и аккуратно провела до паха, примерно в ту же секунду прохладный палец коснулся анального кольца. Отверстие рефлекторно сжалось, с яйцами это произошло ещё раньше. Колени дёрнулись друг к другу, но Соло быстро вернул их в исходное положение, боясь прослыть паникёром. Да и не только поэтому — копившееся весь вечер возбуждение прямым ходом потекло в член, чуть раздав его в размерах.              Илья ловко размазал вазелин, помассировал сфинктер и без предупреждения протолкнул средний палец.              — Блять! — Наполеон хватанул ртом воздух, выгнулся. — О мой бог!              Илья тихо рассмеялся и всунул глубже, задвигал.              — Терпи.              — Пытаюсь!              Было чертовски больно. Неприятно и стыдно. И при этом невероятно пикантно, а Соло любил пробовать новые вкусы и их сочетания. Он заставил себя расслабиться, наслаждаться непривычными, странными впечатлениями и у него получалось, пока Илья не вставил второй, указательный палец.              — Дьявол! — зашипел, ворочаясь, Наполеон. — Илья! У тебя такие большие пальцы!              — Расходимся, ковбой? — вскинул бровь Илья, потянул пальцы наружу.              — Нет-нет, продолжай, — остановил его руку Соло, сглотнул. — Мне… мне нравится. Это в голове.              — А, — хмыкнул Курякин и втиснул третий палец, начал энергично орудовать ими. Вот это уже было сильно. Большие мужские пальцы проделывали дыру, не давали свободно вздохнуть хоть разочек. Не давали хоть секунду передышки, чтобы не всхлипывать и не сучить ногами, не напрягать пресс и терзать подстеленное одеяло.              Болевые ощущение притупились. Пальцы замедлились и гладили изнутри, исследуя стенки кишки. Было и хорошо, и непотребно.              — Илья, давай дальше, — прошептал Наполеон, понимая, что горло совсем высохло, а между ног огромное скользкое дупло.              — Сейчас, погоди… — Илья продолжил методично проворачивать пальцы, — где-то тут у тебя простата.              — Ты её наш... ёл! — выгибаясь, взвизгнул Наполеон. Выдохнул, упал на подушки. — Боже, ещё.              Курякин помотал головой, сместился, навис, удерживаясь на левой руке. Пальцы из задницы исчезли, давая долгожданное облегчение, но их место сразу занял член. У большевика стоял! Да ещё как! Головка протолкнулась легко, затем продвижение прошло труднее, девственные стенки сопротивлялись, но, растянутые, поддавались плавному напору. У Наполеона слёзы из глаз полились.              — Ты будто меня на кол посадил, — выдохнул он, когда смог дышать, и Илья замер.              — Ты сам просил.              — Да, просил. И очень рад, что это происходит. Просто не знал, что у тебя такой здоровенный… Простату ещё, пожалуйста. Может, это уменьшит боль.              — Больно, Нап? — Курякин серьёзно заглянул в глаза.              — Не, — протянул Соло, — продолжай. Мне нормально. Я хочу.              — Ты тесный… там. Мне долго не выдержать.              — Русские быстро сдаются? — подначил Соло и получил мстительный толчок в свою узкую задницу, айкнул. Илья стал молча раскачиваться, одну его ногу закинул себе на плечо, другую пристроил в сгиб локтя. Поза вышла совсем развратная, в заднице хлюпало, и тела громко шлёпались друг о друга. Наполеон смотрел на сосредоточенное лицо напарника, но жгучее наслаждение прокатывалось по венам, погружая в истому, и он позволил векам закрыться.              Илья трахал его, драл. Невыносимо сладко терзал простату. У него был крупный и твёрдый, распирал до предела. Что хотелось кричать и умолять то ли прекратить, то ли не останавливаться. Он лежал под Ильёй! С раздвинутыми ногами! Сам раздвинул их, добровольно, чтобы Илья взял его, как потаскуху или путану. И Илья взял. Илья доставляет удовольствие, Илья собственнически имеет.       — Илья, — простонал Наполеон и больше не держал эмоции в себе. Вскрикивал и стонал в такт толчкам, комкал постельное, извивался, цеплялся за спину и шею Курякина, иногда поднимал голову и смотрел в его лицо и на то, как член скрывается в отменно смазанной дырке и, блестящий, выходит из неё. Наслаждение разливалось пульсацией. Кожа взмокла, от тел шёл жар. Член налился, вобрал всё концентрированное возбуждение, Соло рвано дрочил его. А самого разрывало пополам могучим органом Ильи.              Раздвинул перед ним ноги.              — Илья! — сбившимся голосом зашептал Наполеон, яро подмахивая. — Илья! Илья! Я сейчас кончу. Кончи со мной.              — Капитулируешь, ковбой? — рыкнул Курякин и ускорил темп, сгибая пополам, перешёл на какие-то грубые, отрывистые толчки. Разум Соло заволокло пеленой, нервы натянулись как тетива, истончились, а потом, дойдя до апогея, ударили отдачей, зазвенели, завибрировали. Наполеон задрожал, выпуская заряд семени, ухватился за плечи Ильи, закричал, не в силах снести столько радости, и следом обмяк, абсолютно иссушённый. Краем сознания услышал, как хрипло застонал Илья, и выпал из мира.              — Нап, ты живой? — донеслось насмешливое сквозь пелену. Выныривать из неё было лень, но пришлось.              — Живой…              Горло было наждачным, голос осип. Курякин лежал сверху, ноги оставались на его взмокших плечах. Член, малость обмякший, до сих пор распирал. Сперма растеклась между животами, склеила волоски.              — Теперь в порядке, отпустило?              — Да, спасибо, — пробормотал Соло. — Никогда не был с мужчинами, ты единственный, кто втемяшился в голову. Но теперь слезь с меня и проваливай, второго раза не будет.              Курякин чуть качнулся, щекоча растраханный анальный проход, и выскользнул. Сел, подобрал полотенце и стал вытираться.              — Ещё рано спать, газету дочитаю.              — Да-да, иди, — сонно подогнал Наполеон, не заботясь, как сейчас выглядит. Голова была пустой.              Курякин встал, кинул ему на пах полотенце и направился к двери. На полпути остановился.              — Ковбой… Что-то мне подсказывает… ты сам возьмёшь у меня в рот.              — Угу, — пробормотал Соло, но в следующее мгновенье распахнул глаза. — Что?!              Однако провокатор русский скрылся за дверью. Подкинув мозгу ещё одну гениально-гейскую идею. Чёрт! Сука!