Эта ранняя сраная осень

— И ты не разделишь со мной ужин? Оставишь есть в одиночестве? Это так жестоко с твоей стороны, малыш Мо! — Иди нахуй, Хэ Тянь. Тянь привычно пропускает слова мимо ушей: предложения проследовать на или в какой-либо орган человеческого тела — самая популярная фраза в лексиконе малыша Мо по отношению к миру в целом и Хэ Тяню в частности. Тянь даже думает установить приложение со статистикой и тщательно следить, чтобы его рейтинг посылов не падал и чтобы кто-либо другой не выбился в лидеры. Каждое «пошел нахуй» от Мо должно принадлежать лишь ему. Поэтому Тянь не слушает слова. Только интонации. И он слышит, что Мо заебался. Мо часто устает, Тянь это знает. Ну, у него нелегкая жизнь, без отца, с много и часто болеющей матерью и все такое. Тянь про это помнит, но выводить из себя Мо все равно весело. И вообще, с него ведь не убудет. Мо натягивает свои кроссовки, разбитые настолько, что, кажется, вот-вот развалятся прямо на ногах. Тянь привычно-насмешливо следит за каждым его движением, машинально думает, что обувь-то пора менять, и именно на этих чертовых кроссовках у него в мозгу что-то щелкает. Он знает каждый шрам, каждую морщинку, каждую долбаную майку в гардеробе Мо Гуань Шаня, но именно в этот момент он видит того по-настоящему. Именно в этот момент он, у кого две полки в гардеробе отведены под туфли для разной погоды и кроссовки различных фирм, не просто принимает к сведению, а осознает чуть ли не печенкой: Мо не может прийти домой и достать из шкафа новую обувь. Сначала он должен на нее накопить. Заработать. И поэтому он соглашается готовить Тяню, даже если устал и заебался. Он просто не может этого не делать. Нет другого выхода. Именно в этот момент Хэ Тяня едва не тошнит от самого себя. До жгучей, едкой кислоты в желудке и на языке. До физического отвращения к тому, кто он есть. Он не помнит, испытывал ли когда-нибудь стыд, но, похоже, это он. Мо выпрямляется, завязав наконец потертые шнурки. Он такой маленький — по сравнению с огромным миром, против которого воюет. Упрямый, злой и несдающийся. Тянь далеко не уверен, что сумел бы, как он. Не сдаваться. — Мо, — говорит он. Тот вскидывает голову и выпускает колючки. Будто знает, что от Хэ Тяня не стоит ждать ничего хорошего. Ну то есть — конечно же, знает. Тянь ему это не раз демонстрировал, чему теперь удивляться. — Чего еще? Тянь делает шаг вперед, останавливается напротив. Близко — но не настолько, чтобы вторгаться в личное пространство. Хватит, наверно. — Мо, ты сейчас подумаешь, что я ебанулся… — Ничо нового, я всегда так думаю. Тянь едва не улыбается. Все-таки Мо очень забавный. Но любопытно будет раз в жизни поступить правильно. — …Но я хочу кое-что сделать. Если я тебя действительно так сильно достаю, ты скажи. — Да я заебался тебе это говорить, — во взгляде Мо сплошное подозрение и ожидание наебки. Да, Тянь замечал, что Мо чаще всего смотрит именно так, но сейчас ему становится обидно, и отнюдь не за себя. Разве можно жить в таком напряжении? Сам Хэ Тянь, к примеру, в прекрасных отношениях с миром: срать он на него хотел. Никакого напряжения. — Нет. Я серьезно, правда. Если ты сейчас скажешь, чтобы я отстал, — я отстану. — Схуяли? Че за предложение неслыханной щедрости? — Ну… считай, что ты выиграл в лотерею. — Наебалово сплошное все эти лотереи. — Мо, понятное дело, не верит ему. — И че, правда отстанешь? — Правда. Слово Хэ Тяня. — Тогда отстань. — В его карих глазах неверие и скептицизм мешаются с надеждой. Он все еще хочет верить в лучшее, думает Хэ Тянь. В чудеса. Это так мило. Ладно, сегодня он подарит ему чудо. — Договорились. Мо бросает на него последний долгий недоверчивый взгляд, прежде чем навсегда выместись из студии и из его жизни. Тянь широко улыбается. Конечно, Мо ему не поверил. И напрасно. Тянь одержим желанием хоть раз сделать доброе дело. Тем более, что это абсолютно несложно. У него вон — целая школа для экспериментов. Того же Шэ Ли доставать будет не менее любопытно. Опаснее, конечно, но тем интереснее. Не соскучится. Тянь садится за стол, начинает есть — как всегда, это очень вкусно — и вдруг понимает, что больше такой еды у него не будет. Ну то есть он может заказать у Мо ужин через Цзяня И, и тот наверняка приготовит, но это ведь будет нарушением условий договора? Конечно, будет. А Тянь намерен быть честным в этом отдельно взятом случае. Потому что он помнит про кроссовки малыша Мо. Потому что… ну он ведь не совсем говно. И, может быть, именно упрямому малышу Мо он хочет доказать это в первую очередь. И самому себе — во вторую. На остальной мир Тяню реально насрать. Он доедает ужин и моет посуду — Мо не любит, когда грязь остается на утро. Он просыпается посреди ночи с ощущением, что что-то пошло не так, хмурится, не находит оснований для этой мысли и, покрутившись, засыпает снова. Спится все равно плохо. Утром за панорамными окнами — дождь, дождь, дождь. Лето кончается.

* * *

Конечно, Шань нихуя не верит Хэ Тяню. Да тому и пятимесячный младенец не поверил бы: пиздит как дышит. Поэтому он настраивается на какую-нибудь особо крупную гадость со стороны Хэ в ближайшем будущем. Уберечься, конечно, не выйдет — у Хэ слишком много возможностей, слишком много рычагов воздействия, как у любого придурка с богатыми родителями и уехавшей крышей. Но когда не ждешь ничего хорошего, разочаровываться почти не приходится. Однако телефон молчит. Молчит все то время, пока Шань добирается до дома. Обычно подъебки Хэ Тяня летят следом сразу, едва Шань выйдет за его порог, так что внезапная тишина тоже подозрительна. Шань вообще подозревает весь мир в желании так или иначе ему нагадить. И он не так уж неправ. Молчание Хэ Тяня — благословенное, чудесное, заебись какое прекрасное молчание — мироздание тут же компенсирует тем, что правый кроссовок начинает как-то странно загребать асфальт. Свернув к боковой скамейке и тщательно изучив проблему, Шань приходит к простому и давно ожидаемому выводу: обуви пиздец. Чинить тут уже нечего — дешевые вещи плохо поддаются починке, значит, надо покупать новые. А то завтра будет не в чем пойти в школу. Кое-как добравшись до дому, Шань лезет в свою заначку. Немного, но вместе с деньгами, полученными сегодня от Хэ Тяня, должно хватить. Он давно уже не грузит мать своими мелкими проблемами, считая, что если может решить их сам, так и нефиг перекладывать на чужие плечи. Одно из личных незыблемых правил Мо Гуань Шаня. Скрепив кроссовок степлером, он отправляется на шоппинг. На улице, несмотря на довольно поздний час, полно света: солнце едва село, и летний воздух дышит теплом и закатными отсветами. Хорошо как — не думает, чувствует Шань. У него редко выпадают такие минуты, когда нет ни дел, ни срочных забот, ни сраных проблем с учебой или с дисциплиной. Когда он свободен и независим. Когда-нибудь, мелькает мысль, он будет жить именно так. Но мысль быстро исчезает. Для свободы и независимости нужны деньги, а у него пока — только на кроссовки. Магазинчик, где цены находятся в полном согласии с кошельком Шаня, неблизко. Он проходит мимо множества сияющих витрин, особо их не разглядывая — какой смысл? Но на углу взгляд, как крючком, подцепляет бьющееся в эпилептическом припадке световое табло: «Распродажа! Скидки до 70%!». Шань не то чтобы верит в подобное зазывалово, но все-таки подходит и бросает взгляд на витрину. Кроссовки там тоже есть: приличной фирмы, у него таких в жизни не было, удобные даже с виду, неброские и наверняка прочные. Если скидка действительно такая, считает он в уме — и вот это их учитель математики никогда не оценит, — то ему должно хватить. Но, скорее всего, именно на эти кроссовки акция не распространяется, или процент скидки меньше, или еще что-нибудь. Так ведь не бывает, чтобы хорошая вещь сама падала в руки. Шань уже делает шаг дальше, когда неведомая сила — так же не признающая никаких «нет», как и Хэ Тянь — заставляет его развернуться и войти в магазин. Шань смущается своего вида среди света и стекла, а тут еще и зеркала на каждом шагу. Но сбегать уже поздно — к нему направляется девушка-консультант. Она милая, улыбчивая, и Шань спрашивает у нее про приглянувшиеся кроссовки, ожидая закономерной подлянки. И все равно ужасно волнуется при ответе. Да, говорит девушка, акция распространяется и на них, да, именно семьдесят процентов, да, есть необходимый размер, сейчас она принесет. И приносит. Шань меряет их — и это самое лучшее, что ему доводилось примерять. Он еще раз уточняет итоговую сумму — совсем-совсем итоговую, ту, что нужно будет выложить наличкой на кассе, слышит охерительно небольшую для такой обуви цифру, еще раз пересчитывает деньги, хотя помнит их количество до юаня, и говорит «беру». И даже выйдя из магазина с фирменным пакетом в руках, еще не верит своей удаче. Так бывает, конечно. Но только не с ним. И однако даже дома, придирчиво разглядывая обновку, он не находит никакого подвоха. До чего же здорово вышло! И сегодняшняя подработка у Хэ оказалась в самый раз. А он еще идти не хотел. Последняя, кстати сказать, подработка. Шань проверяет телефон. Ни одного сообщения. Его начинает пугать такое везение: две отличных новости за день — это ровно вдвое больше, чем положено Мо Гуань Шаню. На мгновение мелькает мысль самому отправить Хэ фото нового приобретения — перебить карму, устроить себе маленькое локальное западло прежде, чем случится что-нибудь настоящее и непредсказуемое. Да и почему-то Хэ такое показать нестрашно. Он, конечно, подъебнет, но от него Шань и не ждет ничего другого. А похвастаться хоть кому-нибудь хочется. Разумеется, Шань успешно подавляет дурацкое желание. Расскажет матери, когда та утром придет с ночной смены, она порадуется, и все будет замечательно. Что еще надо? И выспаться можно, без тупых сообщений, пиликающих над ухом, едва начинаешь засыпать. Уже лежа, Шань в очередной раз проверяет телефон. Тишина. Сука, наверняка ведь что-то задумал. Эта мысль единственное, что портит настроение такого удачного вечера. И это нормально, это возвращает жизнь в привычное русло. Шань извелся бы, если бы все было совсем хорошо. Он не умеет жить в «хорошо». Он умеет в «ничо» или в «пиздец». В последнее — вообще влегкую. Но иногда в сплошном сером, как асфальт, «ничо» случаются просветы. И это здорово. Он уже спит, когда за окном начинается первый нудный осенний дождь. Утром трава мокрая, и на асфальте лужи, но Шаню нечего бояться промочить ноги. Он идет в школу, чуть ли не насвистывая, и только у самых ворот начинает оглядываться и хмуриться. Хэ Тянь точно где-то здесь, и вряд ли то, что он собирается сделать, понравится Шаню. Иначе и быть не может. Но Хэ не видно. Совсем, нигде. Ни в тени школьных стен, ни на спортплощадке, ни за спинами Чжаня Чжэнси и Цзяня И. Будто сквозь землю провалился. Шань заходит в класс, не зная, что и думать. Так не бывает. Весь день он проверяет телефон — хотя звук включен и оповещения настроены как надо, — вздрагивает и ждет чего-либо. Вкрадчивого голоса над ухом, тяжелой руки на плечах, теплых сухих губ на виске, на щеке, на шее — у Хэ Тяня они всегда теплые и сухие, словно он горит изнутри. Но это неправда, потому что за блестящим, насмешливым, снисходительным взглядом Шань чувствует холод большого темного пустого пространства. Будто внутри Хэ черная дыра, незатягивающаяся. Но затягивающая. Шаню страшно туда попасть. Именно поэтому он не хочет иметь с Хэ Тянем ничего общего. Иногда ему даже кажется, что по сравнению с дырой внутри Хэ его собственный пиздец — еще ничего. Глупости, конечно. Какие проблемы могут быть у человека, единственное занятие которого — со вкусом заебывать других? Звякает телефон, Шань дергается и тянется посмотреть, совершенно уверенный: вот оно, началось. Хэ придумал особо изощренный способ достать его и делает первый ход. Шань даже представить не может, что бы это могло быть. Это оказывается обычным спамом. — Ты чего? — спрашивает Чжань Чжэнси. — Хэ Тянь достает? — От судьбы не уйдешь, — философски замечает уткнувшийся в свой телефон Цзянь И и получает от друга подзатыльник. — Вот, — жалуется он, потирая голову, — я же от своей уйти не могу, несмотря на жестокое обращение! Чжань снова заносит руку, но обессиленно роняет. «Ну что с ним делать?» — написано поперек лица. Шань хмыкает. Придурки. Когда им уже надоест разыгрывать комедию? — Это не Хэ, — говорит он. — Просто реклама. — Ну, все, что шлет Хэ Тянь, тоже можно считать рекламой: его самого, — говорит Чжань. Цзянь заливисто ржет. Он готов радоваться любой шутке друга. Иногда это немного напрягает и окружающих, и самого Чжаня. Но Цзяню будто все нипочем. Легкий характер. Шань дергается весь день. Отпускает его только перед сном, когда он вдруг понимает, что сообщений от Хэ действительно уже не будет. По крайней мере, сегодня. А еще — что сегодня он думал о Хэ даже чаще, чем в любой другой день. Ебаный талант — залезать в мозг другим людям так, что сразу не вытряхнешь. Шань надеется, что Хэ хоть сниться ему не будет, но его сны в эту ночь так сбивчивы и запутаны, что он не может поручиться, что желание сбылось.

* * *

В школе невероятно скучно. Тянь удивляется этой внезапно обрушившейся напасти. Вроде в последнее время приходить сюда стало не так тоскливо? Ах да, вспоминает он, малыш Мо. Их вчерашний договор. И дурацкое решение Тяня причинить добро этому рыжему придурку. Лишил себя такого развлечения. Сейчас бы нашел, прихватил походя за шею, бросил непристойность в заранее пылающее ухо, и наслаждайся его чистым, кипящим гневом, неприкрытой ненавистью во взгляде. Еще, глядишь, драться полезет. Бьет он больно, но можно и потерпеть — ради ощущения этой пылающей близости, будто в огонь окунаешься. Воспоминания так горячи, что Тянь собирается плюнуть на собственные обещания и пойти искать Мо, но вспоминает про кроссовки, а еще про взгляд, который тот бросил на него, уходя. «Даже не думай, что я тебе поверил». Блядь. Тянь хочет доказать Мо, что тот ошибается. Что Тянь способен держать слово. И что малыш Мо такая мелочь в его жизни, которую заменить — раз плюнуть. Потому что это правда. Разве нет? Поэтому Тянь не ищет Мо. Он ищет Шэ Ли. — О, — говорит он, наконец отыскав и не заботясь, услышит ли кто-нибудь. — Ты-то мне и нужен. Малыш Мо мне надоел, так что теперь я буду доставать тебя. И закидывает руку ему на плечи. — Еще чего, — грубит Шэ Ли, пытаясь сбросить навязанное объятие. — Я тебе не сопливый младшеклассник. Руки убери. Грубит, но сдерживается. Отмеряет сопротивление по кусочку, чтоб не перейти границу, не разозлить Хэ Тяня по-настоящему, но и статус сохранить. И руку спихивает осторожно, по их меркам. Ни тебе слепой ярости, ни искренности. Да и ощущения под рукой не те: кожа у Змея теплая, но какая-то и в самом деле скользкая, неприятная. Никакого желания притиснуть его к стене, сжать горло, смотреть в глаза, пока не полыхнет в них жгучая жажда жизни. Ничего там не полыхнет. Шэ Ли разве что ядом плюнет, да и то не от души, не в полную силу, а так, что противно станет и руки захочется вытереть. Тяню уже хочется. Что за мерзость он себе подобрал? — Да уж, — брезгливо говорит он, отпуская плечи Шэ Ли. — Ты куда хуже сопливого младшеклассника. Пойду руки помою. Вот теперь в глазах Шэ Ли появляется ненависть — глубинная, тяжелая, ядовитая. Но Тяню плевать. Он и в самом деле идет мыть руки. Хоть так время убить. Шэ Ли не мигая смотрит ему вслед. Возле питьевого фонтанчика — стайка девчонок. При виде Хэ Тяня с ними происходит что-то странное: будто пытаются улететь, но привязанная к ноге нитка не дает. Тянь привык к этому настолько, что крайне удивился бы иной реакции. Он наклоняется, делает несколько глотков и, выпрямляясь, вытирает губы. Щебетанье усиливается. Кажется, на него сейчас набросятся. Тянь ухмыляется. Почему бы и нет? Он выбирает взглядом из группы самую привлекательную, усилием воли обходя стороной рыжую — это было бы как-то слишком. Улыбается избраннице вполсилы — не слепить же сразу. — Скажешь мне свое имя? — Лю Лин. — У нее красивый голос — глубокий, нежный и вместе с тем звонкий. Глаза тоже красивые. И — Тянь пробегает глазами по фигуре сверху вниз, и щеки Лю Лин вспыхивают тончайшим румянцем — ноги тоже ничего так. — Очень красивое имя. — Тянь не льстит, не заискивает, конечно же. Он дает объективную оценку с высоты своих шести с лишним футов. Почему-то это действует не хуже крысоловной дудочки. Тянь не знает причины, но пользуется этим с удовольствием. — Пойдешь со мной… — Да, — выпаливает она, не дослушав. Тянь тяжело вздыхает. Нет, ну Шэ Ли хотя бы для вида сопротивлялся. — Я подумаю, когда и куда, — улыбается он. — Жди меня, Лю Лин. Последнее — проходя мимо, почти на ухо, так интимно, что Лю Лин кажется срезанной травой — вот-вот упадет. Тянь забывает обещание и ее имя, едва свернув за угол. Блядь, он не припомнит настолько скучного дня. На баскетбольной площадке стучит мяч. Тянь приглядывается, убеждается, что Мо там нет (а еще вчера убеждался бы, что есть) и вступает в игру. Играет он очень неплохо, а в сочетании с ростом и умением блефовать так и вообще сильный соперник. На некоторое время игра захватывает его: пробежки, броски, финты. Мышцы разогреваются, сердце быстрее гонит кровь, азарт борьбы светится в прищуренных глазах. Удар мяча об пол — взгляд в глаза противника — мгновенное недоумение: это не те глаза, должны же быть карие, горячие, злые… Тянь злится сам и на энергии этой злости без проблем обыгрывает довольно серьезных игроков. Мяч будто заговоренный летит в корзину, направляемый невидимой рукой, промахи редки, а выступивший пот приятно охлаждает разгоряченное тело. Спустя два часа Тянь почти доволен жизнью. — Привет! — говорит он во время очередной смены составов подошедшим на скамейку Цзяню И и Чжаню Чжэнси. — Видели? Я сегодня хорош. — Ага-а. — Цзянь невозбранно лохматит волосы невозмутимого Чжаня. — А почему это можем оценить только мы? Куда ты дел Мо? Тянь посылает ему хитрую улыбку. — Мы расстались, — пафосно вещает он. — Наша любовь не вынесла испытаний, и мое сердце навек разбито. Не хочешь исцелить его, Цзянь И? В устремленных на него взглядах очень разные чувства. Цзянь И распахнул светлые глаза в укоряющем удивлении — «ты чего, Хэ, с ума сошел?». А в темных радужках Чжаня Чжэнси Тянь неожиданно видит хмурое предостережение — «не тронь его, даже шутить не смей». — Ребят, у вас серьезные проблемы с чувством юмора, — говорит он, прежде чем задрать футболку и вытереть краем лицо. — Советую смотреть на жизнь проще. — Чтобы послали, как Мо послал тебя? — фыркает Цзянь И. — Нет уж, спасибо! — Он меня не посылал. — Неожиданно Тянь злится по-настоящему. — Я сам его оставил в покое. Он попросил — и я оставил. — Так я и поверил. — Цзянь И сейчас ходит по очень тонкому льду. Доиграется ведь. У Тяня настроение сегодня меняется, как погода на побережье. Не посмотрит, что это Цзянь, врежет — мало не покажется. Чжань кладет руку на плечо друга, и Цзянь умолкает, как по команде. Смотрит Чжань при этом не на него, а на Тяня, и выражение его глаз подозрительно понимающее. Тянь такое ненавидит, поэтому говорит «счастливо» и сваливает, пока не разругался в хлам с неразлучной парочкой. — Видишь, до чего доводит твое отсутствие? — спрашивает он вечером у фотографии Мо в телефоне. — Через какие мучения мне приходится проходить? Если я побью Цзяня, виноват будешь ты, имей в виду! Почему-то голос не хочет звучать так дурашливо, как нужно. Может, из-за того, что в квартире очень тихо. Так тихо, что страшно тревожить эту тишину. Здесь не хватает голоса Мо, который ничего не боится. Тянь чертовски жалеет, что не записал на диктофон хотя бы часть его ругательств. Он перелистывает их переписку в вичате, представляет каждое «иди нахуй» произнесенным вслух. По-хорошему, надо бы удалить все — и переписку, и фото, о большинстве которых малыш Мо и не догадывается. Но это уже слишком для Хэ Тяня. Он может — ну конечно, может! — оставить Мо в покое, но удалять следы его присутствия в своей жизни — нет уж. В этот момент, когда хмурое лицо Мо смотрит на него с экрана смартфона, в голове у Тяня щелкает второй раз — и он вдруг понимает, почему не может удалить эти снимки, обмен сообщениями. Потому что Мо не в телефоне, он у Тяня в голове, и оттуда его можно удалить разве что вместе с этой самой головой. Отформатировать диск. Тянь не хочет форматироваться. А еще он понимает, что не нарушит слова, данного Мо. Потому что это все, что Тянь может ему дать. Ему снится тишина и пустота. БезМолвие.

* * *

Тишина. И пустота в сообщениях. Ну кроме редких вопросов от Цзяня И, который успел включить Шаня в их компанию, а значит, так просто не отстанет. И никакого гребаного Хэ. Шань должен быть счастлив. Шань не чувствует себя счастливым. Ну хорошо, он не умеет чувствовать себя так. Но хоть какое-то ощущение свободы и радости должно было появиться, когда ядовитая пиявка отвалилась от него? Шань роется внутри себя так же небрежно и порывисто, как в ящике с одеждой. Где этот чертов покой, где привычный похуизм, где хоть какое-то удовлетворение, в конце концов? Ничего нет, кроме одной долбаной фотки из океанариума, которую Шань пытался удалить уже раз сто. Или двести. Или сколько там дней этот ублюдок держит свое сраное слово? Считать не требуется, но Шань все равно смотрит на календарь в телефоне, считает, изумляется. Десять дней, всего-навсего десять. Сколько же должно пройти, прежде чем Шань отвыкнет от фантомных взглядов в спину, от фантомного тепла рук на плечах, от фантомной боли в локтях — тогда, когда они упали на площадке, и он лежал на Хэ Тяне, а тот улыбался, как полный кретин? Когда Шань наконец все забудет и начнет жить заново, нормально? Шань клянется себе никогда не жаловаться и ценить все, что у него есть, чтобы жизнь больше не подсовывала ему такое наказание как Хэ-чертов ублюдок-Тянь. Потому что Хэ-чертов ублюдок-Тянь застрял у него под ребрами и не дает дышать. Потому что Шань никак не может удалить его единственную фотографию в своем телефоне. Не мог нащелкать побольше, тупой придурок? Потому что у Шаня никогда, ни с кем такого не было. Он и сам не знает, чего такого, — но он как будто был Хэ Тяню нужен. Зачем-то. Поиграть. Шань ненавидит, когда с ним играют. И он говорит себе, что боится повторения. Что не хочет проходить через все это заново. Что ненавидит Хэ Тяня. И это правда. Но удалить их общее фото он все равно не может. Там Хэ-чертов ублюдок-Тянь улыбается, как будто и не ублюдок, и обнимает его. А у самого Шаня там абсолютно правильная недовольная физиономия, и только поэтому у него находятся силы смотреть на этот снимок. Если бы он увидел в себе хоть что-то подозрительное, он без сомнений отправил бы фото в цифровое небытие. Но там все правильно. И там улыбается Хэ. И Шань не может делать вид, что этого не было. Может, из-за всех этих противоречий у него смурной и невыспавшийся вид. Шаня это абсолютно не ебет. Кому есть дело до того, как он выглядит? Это скользкий вопрос, потому что Шань смутно предполагает, что кое-кому — есть. Или же тот притворялся, что есть. Хер его знает. Во всяком случае, Хэ всегда замечал каждую мелочь в Шане и в то же время плевать на это хотел. Шань припоминает — как всегда, исключительно вовремя, — что не знающий счета деньгам Хэ Тянь никогда не проезжался по его внешнему виду, никогда не ставил его в неловкое положение на этот счет и помогал, если считал нужным, — очень ненавязчиво, мягко. Ну и морду бил так же, что уж там. Ненавязчиво и мягко. И может даже, заслуженно. Шань ангелом никогда не был, а довести Хэ Тяня — особый сорт удовольствия, острого, как перец чили. Обычно Шань дрался по необходимости, когда не было других вариантов, и только с Хэ — нарывался. Никто больше не бесил его так. Вот в чем причина. Когда исчезает такой глобальный раздражитель, пустота затягивается не сразу. Это как выдернуть больной зуб. Ничего, затянется, думает Шань, это всего лишь Хэ Тянь. Всего лишь Хэ Тянь. Эта фраза лжива одним своим существованием. Хэ Тянь не бывает «всего лишь». Но Шань продолжает убеждать себя в этом. У него просто нет других вариантов. Он находит другой вариант тем же вечером. Вариант скулит под автобусной скамейкой и выглядит так жалко, как сам Шань не выглядел даже в худшие времена. У варианта белая мордочка — хотя под грязью и пылью цвет разобрать довольно трудно, черные уши и черные глаза. Шань обращается к нему осторожно: «Эй, малыш?». Скулеж сразу усиливается, и сухой горячий нос тычется ему в ладонь. Это пиздец. Это пиздец, думает Шань, вытягивая лохматый грязный комок из-под скамьи и беря на руки. Это же дополнительные расходы. И хорошо, если только на корм. А вдруг щенок больной? Где он возьмет деньги на лечение? Призрак Хэ Тяня появляется невдалеке, чтобы напомнить, что малыш Мо слишком заебался от его назойливого внимания, так что Хэ теперь ничем помочь не может. Раньше вот мог бы, а теперь нет. Шань стискивает зубы. Да пошел он… Жил же Шань как-то до него, проживет и теперь. Проживут. Он понимает, что уже не способен выпустить из рук это дрожащее нечто неопределенного пола и породы. Очень соблазнительно назвать его Тянем — и далеко не в честь небесного бога, — но Шань полагает, что щенок такого не заслужил. — Чжун, — говорит он. — Если мама разрешит тебя оставить… — неужели она может не разрешить? — я буду звать тебя Чжун. И ты уж не подведи. Влажный язык-тряпочка лижет его плечо. Блядь. Кажется, Шань опять вляпался. И почему всем непременно надо его трогать? Влезть в личное пространство взглядом, руками, языком, оставить свой влажный след, отпечаток своей ублюдочной кожи, который потом жжется и чувствуется, сколько ни три мочалкой. Почему, блядь, обязательно надо трогать, прикасаться, дергать за нервные окончания. Почему? — Я не тебе, — говорит Шань притихшему Чжуну. — Есть тут один урод… Никогда не буду тебя с ним знакомить. Мать еще на работе, и Шань моет Чжуна в тазике. Мыть приходится дважды, потому что после первого раза вода слишком грязная. Потом он промокает тощее тельце старым полотенцем и пытается аккуратно расчесать спутанную, местами сбитую в колтуны шерсть. Особо сложные места приходится тупо выстригать, рук категорически не хватает. Забавно, думает Шань, было бы написать Хэ Тяню. Давай ко мне, урод, помоги постричь собаку. Тот бы точно охуел. И, почему-то кажется Шаню, не отказался бы. Придурок ведь. Ебанутый на всю голову. В отличие от тех, кто тащит домой первую попавшуюся бездомную собаку, чтобы заткнуть дыру, внезапно образовавшуюся в жизни. Правда, Шань? Вымытый, вычесанный и высушенный Чжун оказывается милейшим созданием, хоть и немного клочковатым. Обрастет, думает Шань, а пока и так нормально, чисто, и ладно. Им эстетика ни к чему, они на подиум не собираются. Шань знает одного такого, который всю жизнь как на подиуме под софитами. Улыбается. Улыбка всплывает в памяти отдельно, как у Чеширского кота. Следом проступают прищуренные глаза, потом воображение дорисовывает черные волосы, вечно взлохмаченные, будто Хэ плевать, как он выглядит. Шань уверен, что тот по утрам полчаса от зеркала не отлипает, добиваясь нужного эффекта. А вот взгляд, жесты, походка и претензия на владение всем миром наверняка врожденные… Чжун ставит на край постели лапы в белых «носочках», машет черным хвостом, склоняет набок голову, нагло заглядывает в лицо, будто вот-вот нарушит все границы дозволенного и даже не огребет за это. Шань смотрит на него остановившимся взглядом, потом обреченно падает на подушку. — А ведь тебя точно надо было назвать Тянем, — сообщает он потолку. — Но я верю, что у тебя характер окажется получше. Впрочем, после перевернутого горшка с цветком, изгрызенного носка, вытащенного из бельевой корзины, и пожеванной камеры старого баскетбольного мяча Шань начинает в этом сомневаться. — Нельзя, — объясняет он, осторожно стуча по любопытному носу свернутой газетой, — вот так — нельзя. Чжун ловит момент, прижимает газету не по возрасту широкой лапой и лезет лизаться. Шань стонет и прикрывает ладонью лицо. Хэ Тяню хоть пиздюлей можно было ввалить, а с этим что делать? Что вообще делать с теми, кто не понимает слов? Хотя вот Хэ Тянь вроде понял. Отстал же. Почему-то. Шань садится на кровати. Вот в чем дело, вот что засело намертво у него в голове. У Хэ не было причин оставлять его в покое. Совсем, никаких. Такие ублюдки, как Хэ Тянь или Шэ Ли, никогда не ведутся на просьбы и посылы в пешее эротическое. У Хэ был какой-то серьезный мотив, чтобы поступить так. И Шань хочет знать, какой. Он должен знать обо всем, что касается его. Только так он может контролировать свою жизнь. Делать для себя вид, что контролирует. Когда мать приходит с работы, Шань сначала накрывает на стол, попутно рассказывая о школьных делах, потом моет посуду и лишь после, когда воцаряется тишина и покой, с виноватым видом показывает Чжуна. Разбуженный и поднятый на руки, тот хлопает черными ресницами, улыбается, будто не зная о собственной неотразимости, и тычется лбом под любые ладони в пределах досягаемости: гладьте меня, любите меня. Шань не может отделаться от мысли, что нечто похожее в своем доме однажды уже видел. Он не сомневается, что мать разрешит. Такие как Чжун — или Хэ — умеют завоевывать место в чужом сердце. Разумеется, речь не о сердце Шаня. Чжун усложняет его жизнь, но одновременно и упрощает. В заботах о выгуле, кормежке, развлечении щенка Шань забывает думать о Хэ и связанных с ним нерешенных вопросах. Чжун спит рядом с кроватью, на толстой подстилке, и Шань в любой момент может опустить руку и ощутить его тепло и частое дыхание. Это успокаивает, отгоняет паршивые мысли. Здорово, что ты у меня есть, говорит Шань, гладя широкий собачий лоб. Чжун повизгивает и прижимается плотнее. Шаню хорошо, хоть и как-то тоскливо. Потому что осень, наверное. В одну из ночей Чжуну снится страшное — может, из прошлой жизни. Он громко скулит, почти визжит, и быстро перебирает лапами. Поглаживания не помогают, и Шань, взяв щенка за потолстевшие бока, тащит к себе, под одеяло. Ничего, один раз можно, думает он, чувствуя, как скулеж затихает, сходит на нет, как успокаивается Чжун под его рукой. Наутро щенок снова бодр, весел и горд собой. Шань поглядывает на него и надеется, что эта скотина ночью не притворялась просто ради лишнего внимания и возможности спать вместе с приглянувшимся человеком.

* * *

Тянь совсем не видит Мо. Если сначала он нарочно избегал тех мест, где встретить Рыжего было наиболее вероятно, то сейчас ходит где хочет. Будто установил в настройках «не видеть ничего рыжего, колючего, упрямого», и поиск автоматически отфильтровывает все указанное. Удобно, эргономично. Нихуя не помогает. Тянь видит Мо у себя в голове. Ему даже не нужно доставать телефон. Перед глазами без малейших усилий возникает яркая анимированная картинка: Мо сортирует овощи в магазине. Мо решает задачу, оставшись после уроков, колпачок ручки застревает в рыжих лохмах, Мо шепотом матерится, выпутывая его, у Тяня ладони изнутри, под кожей чешутся помочь, погладив мимоходом вспыхнувшее ухо, но он не успевает. Мо бросает мяч в кольцо, высоко выпрыгивает, широкая майка задирается, обнажая полоску впалого живота. Ну не пиздец ли? Еще какой пиздец, понимает Тянь. Зачем его потянуло на добрые дела? Зачем он дал слово? Зачем все эти дурацкие мысли, если можно просто начать все сначала? Он ведь хочет. Зачем отказывать себе в удовольствии? Ну, к примеру, затем, что он не хочет быть ублюдком Хэ Тянем. Он хочет, чтобы все так же, но по-другому. Чтобы Мо дергался от его прикосновений, но хотя бы не пускал в ход кулаки. Лучше бы, конечно, чтоб и не дергался, но это уже за гранью достижимого. Чтобы матерился, но не сбегал. Чтобы терпел его хоть немного. Как Чжань терпит своего Цзяня. Кстати, неплохая мысль. Свободного времени у Тяня хоть завались, поэтому он набирает Чжаня и приглашает посидеть в кафе. Вдвоем. «Ок», приходит спустя три секунды, и Тянь ощущает исходящее от букв недоумение. Он криво улыбается. Может, что и выйдет. — Что ты хотел? — спрашивает Чжань, потягивая правильный кофе из правильной чашки. Обычный эспрессо с минимумом сахара. У Тяня в чашке лунго, кислый, как запах постели по утрам. Ему нравится. — Поговорить. — О чем? — О любви. — Тянь широко улыбается. Но Чжань не малыш Мо, его такой ерундой не прошибешь. — Не слишком личный разговор для плохо знакомых людей? — Да этот плохо знакомый человек не раз наблюдал, как Цзянь И тебе язык чуть ли не в ухо засовывает. И, кстати, — тебя это не раздражает? — То, что он делает, или то, что ты это видишь? Если бы Мо был таким занудой, Тянь бы повесился. И как Цзянь И такое терпит? — Все. Слепому видно, что Цзянь готов тебе отдаться на любой поверхности. Даже не обязательно горизонтальной. — Судя по темпераменту Цзяня, наклон поверхности вообще не имеет значения. — Ты его не отталкиваешь, но и ответных порывов я не припомню. Что ты чувствуешь, Чжэнси? Ты его терпишь? Он тебя бесит? Ты к нему привык? Ты ждешь, когда ему самому надоест, чтобы свалить без угрызений совести? Чжань смотрит на него этим своим ничего не выражающим взглядом. — Я чувствую, что без него моя жизнь потеряет всякий смысл. Нихрена себе. Тяню требуется целая секунда, чтобы уложить сказанное в голове. — Но ты не выглядишь даже заинтересованным в нем! — То есть не бросаюсь ему на шею, не визжу от радости, не зову его на помощь, когда карандаш застрял в точилке? — Чжань откидывается на спинку дивана. — Просто я другой. Я не умею постоянно показывать, что чувствую, и не вижу в этом необходимости. Когда я нужен, я рядом. В остальное время я просто есть. — И тебя не беспокоит, что Цзянь И выставляет вас напоказ? Ты мог бы заставить его быть немного сдержанней. Тебя он послушает. — Тогда это будет уже не он. — Чжань ставит пустую чашку точно посередине блюдца. — Я не хочу его менять. Он нужен мне таким, как есть. Ну и, — он поднимает взгляд, смотрит прямо в глаза Тяня, как мало у кого получается, — я знаю, что скрывается за этой клоунадой. Знаю настоящего Цзяня И. Того, который в моем сердце. Честно, Тянь не ожидал от спонтанного разговора таких открытий и откровений. — А Цзянь И-то об этом знает? Ну, что он у тебя в сердце и прочее? Чжань хмурится. Кажется, он таким вопросом никогда не задавался. — Ну… конечно. Как он может не знать об этом? — А ты видел хоть одного влюбленного, не сомневающегося в ответных чувствах? По-моему, всем всегда нужно подтверждение. — Именно его ты выбиваешь из Мо кулаками? Не твое дело, Чжань Чжэнси, хочет сказать Тянь. Я ничего не выбиваю. Я отстал от Мо, потому что мне на него плевать. И потому что хочу доказать, как сильно мне все равно. Чтобы он понял, как мне все равно. Что ради этого «все равно» я даже могу стать немного лучше. Ясно, Чжань Чжэнси? Он ничего не говорит. Ему нужно подумать. Наверное. Он не видел Мо уже две недели. Это намного хуже, чем две недели не курить. Это намного хуже всего, что он мог бы представить. Тоска выползает из сердца, как собака из будки, и грызет подвернувшиеся реберные кости. Вот попробуй расстаться со своим Цзянем И хоть на месяц, думает Тянь, посмотрю, как ты запоешь, Чжань Чжэнси. Как быстро откроешь рот, чтобы сказать все то, что Цзянь «и так знает». Как перестанешь отталкивать его руку, ерошащую волосы. Так ведь? Да? На самом деле Тянь понятия не имеет, как бы все было. Зря он затеял этот разговор. Чжань Чжэнси и Цзянь И совсем другие. Тоже ебанутые, но другие. Единственное, что Тянь узнал ценного: за правильным фасадом Чжаня мирно живут абсолютно неправильные чувства. И ему не жмет. Нет, Тянь не думает, что Мо такой же. Но помечтать-то можно? «Хэ Тянь, без тебя моя жизнь потеряет всякий смысл». Даже воображаемый Мо не хочет произносить это и крутит пальцем у виска. Хэ Тянь планирует вытравить волосы добела и закачать немного эльфийской пыли в мозг. И стать бездумным, бескомплексным и беззаботным. И тогда все наладится.

* * *

Ничего не налаживается, потому что этой ранней сраной осенью ничего не может наладиться. Нет, в целом у Шаня все в порядке: он учится, работает, воспитывает Чжуна и чувствует себя никак. Никак — это когда долго смотришь на свои пальцы, не понимая, почему на них нет пластыря; когда количество сообщений в телефоне за день равняется нулю даже с учетом спама; когда не скучно, не больно, не плохо, даже не одиноко. Никак. Нет, Шань не хочет, чтобы все начиналось сначала. Может быть, он хочет, чтобы ничего не заканчивалось. Просто как-то… поменьше, пореже, понезаметней. Он же не против баскетбола, например. Или обсудить вчетвером новый фильм. Или погулять с Чжуном. Можно даже без чжань-цзяневского сопровождения. Если бы Хэ… В том и загвоздка. Хэ Тяня не бывает мало. Он не бывает дозированным. Он как худшая ипостась Цзяня, в количествах, которые невозможно переварить без ущерба для пищевода. Наверное, поэтому Шаня тошнит от него. Желудок скручивает от одного только вида. От мыслей. От воспоминаний. Другим органам, впрочем, тоже несладко. Вроде бы у Шаня тяжелое отравление, влияющее даже на мозг. Иначе чем объяснить, что в один отвратительный золотой осенний день он покупает пачку сигарет, которые Хэ Тянь курит одну за другой, — охуеть, за эти деньги можно дважды пообедать! — и затягивается на автобусной остановке. В еще синем — над головой — небе вспыхивают редкие звезды, автобус уже не придет, прохожие спешат мимо черными галками. Шань делает вторую затяжку, горло дерет, будто его чистят металлической губкой, Шань надрывно кашляет и шепотом матерится. Чжун прыгает вокруг и ругается во весь голос. «И как он курит эту дрянь, — сипит Шань, растирая шею, — сука, даже привычки у него дерьмовые». Дерьмовые, соглашается Чжун, пойдем домой, а, там кормить будут. Шань послушно идет — Чжун из него просто веревки вьет. Пачку он машинально сует в карман. Не то что считает, будто эти сигареты еще когда-нибудь пригодятся, но не выкидывать же. Теперь из его кармана пахнет Хэ Тянем. Золотой прозрачный вечер сменяет неожиданно хмурое утро, под стать настроению Шаня. Но осень идет дальше. Днем поднимается ветер, дождь то и дело хлещет по стеклам класса мелким гравием. Зонт Шань, конечно, не взял, поэтому после подработки добирается до дома основательно промокший и продрогший. Лезет под горячий душ, пьет чай, сообщает Чжуну, что сегодня они, похоже, никуда не пойдут. Чжун с ним вполне солидарен. Мать зовет к ужину. За едой они смотрят телевизор, последние новости. В городе творится черте что: где-то сорвало крышу, где-то поток воды застопорил движение, где-то накрылось энергоснабжение — вырубилась подстанция. «На данный момент, — сообщает диктор, — без электричества осталось пять крупных районов города, в том числе…» Шань не доносит еду до рта. Хэ Тянь, ну, этот ублюдок, живет в одном из названных районов. И он боится темноты. Он пиздец как боится оставаться один в темноте. Ну, он наверняка позвонил кому-нибудь. Хэ Тянь не из тех, кто будет страдать и мучиться, если можно просто заплатить кому-то, чтоб ему утерли сопли и рассказали сказку. Хэ Тянь из тех, кто скупает весь свечной магазин и окружает себя толпой фанаток, готовых заглядывать ему в рот и развлекать его хоть круглосуточно. Он один в своей дурацкой пустой огромной студии, и вокруг нет ничего, кроме темноты. И за окном тоже. И внутри черная дыра. И никого он не позовет. Потому что это Хэ Тянь. Слишком закрытый ублюдок. Скорее сдохнет, чем попросит о помощи. Чем напишет хоть слово в чат, как раньше. «Спокойной ночи, малыш Мо». — Мам, — говорит Шань, — тут такое дело. Мне надо уйти. — Как? — мать встревожена. — На ночь глядя, в такую непогоду? Куда ты? Шань решает, что сказать правду сейчас самое надежное. — Помнишь Хэ Тяня, моего, эм, друга? — Ну, он не обещал одну только правду. — Он живет в районе, где вырубили свет. А он боится темноты. Не признается, конечно, но я знаю. Ему сейчас не очень хорошо. — Хочешь помочь? — улыбается мать и смотрит одобрительно и как на взрослого. — Да, — буркает Шань. Не хочет он помогать. Он просто… проверит. Убедится. И все. Чжун смотрит на него из-под стола, склонив голову. Наверное, думает, что хозяин ебанулся. И он прав. На улице настоящий ад — черный, холодный, сырой и ветер сбивает с ног. Хорошо хоть, автобусы еще ходят. Пешком Шань к утру бы добрался, не раньше. Пока автобус ползет сквозь ночь, он смотрит в окно, на свое отражение, и гадает, почему такой идиот. И почему автобус едет так медленно. Шань крутит в руках сигаретную пачку и уже не может сидеть на месте. Но бежать по мокрым темным улицам плохая идея. Он достает телефон, начинает писать сообщение и стирает на середине. И набирает заново. «Ты там еще не сдох?» «Хочешь, я приеду?» «У тебя правда нет света?» «Иди нахуй, Хэ Тянь, просто иди нахуй» «Скоро буду» «Бля» Автобус останавливается, и Шань, так ничего и не отправив, сует телефон в карман. К черту. Он и так скоро будет стоять перед дверью Хэ Тяня. Тот откроет, поржет, скажет что-нибудь обидно-пошлое, Шань двинет ему в глаз — Хэ успеет увернуться — и поедет обратно. Или пойдет пешком, если не наскребет мелочи по карманам. Простынет, заболеет и завтра не пойдет в школу. И не придется смотреть Хэ в глаза, объясняя, за каким хуем он приперся среди ночи. Впрочем, Хэ сам додумает, за каким. Все будет совсем не так. Шань не знает, как все будет. Но в фойе темно, консьерж светит в лицо фонариком, и Шань не может не подняться. Ступени под ногами как бесконечный подъем на гору. Шань не считает, просто бежит наверх, переплавляя в движение всю муть в голове, все сомнения, самокопание и недовольство. Движение — это хорошо и понятно, но вот ступени заканчиваются, он стоит перед дверью, воспроизводя ее по памяти в темноте, и прижимает ладонью отчаянно колотящееся после подъема сердце. Глубоко вдыхает, упирается лбом в холодный металл. Выдыхает, сжимает кулак. Стучит. Стучит. Стучит. На очередном стуке дверь открывается — из темноты в темноту. Шань нихера не видит. — Хэ Тянь? — спрашивает он наугад. — Малыш Мо? — шелестящее, растресканное, стелющееся, с херовым намеком на насмешку. — Да, блядь. Я тут подумал… — Беспокоишься за меня? Ты такой милый, малыш… Идиот, думает Шань. Какой же он идиот, что ехал через полгорода к этому мудаку. Тупой, сентиментальный, ведущийся на жалость идиот. Мо сжимает кулак: врезать по самодовольной роже и уйти. И забыть. Нет, лучше запомнить, чтобы больше — никогда, ни к кому… Хэ Тянь шуршит сигаретной пачкой, щелкает зажигалкой. Рыжий огонек неожиданно для обоих высвечивает его лицо, и кулак Шаня застывает на полпути. Лицо Хэ Тяня как растрескавшаяся маска. Белая до синевы кожа, черные провалы глаз, трещина губ, зажимающих фильтр. Высохшие дорожки на щеках — Шань уверен, что они соленые. Прилипшие ко лбу волосы. Огонек дрожит и пляшет вокруг кончика сигареты, не может поймать ее в прицел. Шань берет холодную, влажную руку Хэ, сжимает, наводит на бумажную трубочку. Табак разгорается красными точками — крохотный источник света. Трещина на лице Хэ Тяня почти смыкается. Потом вновь раскрывается, и скачущее сердце Шаня падает туда насовсем. — Беспокоишься за меня, малыш Мо? Ты уже спрашивал, хочет крикнуть Шань, но Хэ Тянь, похоже, просто не понимает, что говорит. Он как кукла с садящейся батарейкой, выдает запрограммированные реакции, но не к месту, не ко времени и голос дребезжит, как пустая жестянка. Шань обхватывает его запястье, перешагивает через порог, закрывает дверь в полной темноте — только красная точка сигареты, как луч лазерного прицела. Шаню кажется, что до его прихода Хэ и не пытался закурить: просто сидел на диване или у стола, зажав руками уши, и смотрел в темноту. Хотел закрыть глаза, но не мог. И ревел от бессилия. И от страха. Один. — У тебя есть что-нибудь? Свечи, светильники на батарейках, светодиоды? — спрашивает он, потому что не может больше представлять чужую жизнь. — Блядь, ну почему ты нихрена не готов к такой ситуации? Потому что она повторяется слишком часто? — Дай зажигалку! — требует Шань и, не дождавшись, сам забирает ее из холодных как смерть пальцев Хэ. — Идем искать. Хэ послушно следует за ним, но Шань уверен — тот не слышал ни слова из сказанного. Шань даже сомневается, что Хэ его на самом деле видит. Такое чувство, что Хэ заблудился где-то там, в ночи, и все, что он воспринимает — вкус табака на языке и чужое тепло на запястье. Не хотел бы Шань поменяться с ним местами в этот момент. Держа зажигалку в правой руке, он методично осматривает все встроенные шкафы и ящики, будто проводит обыск. Хэ не возражает против такого вторжения в его частное пространство: он просто идет за Шанем, не выпускающим его руку, останавливается, пока тот занимается поисками, ждет и идет дальше. В какой-то момент Шань расслабляет палец, и зажигалка гаснет. И Хэ тут же впечатывается в него всем телом, влипает, притягивается, и его дрожь передается Шаню, как будто у них нервы связаны, и кожа одна на двоих. И дышат они одними легкими. И Шань не совсем понимает, чье сердце так частит. — Да бля, — говорит он, только теперь сообразив включить фонарик на телефоне — состояние Хэ и ему слегка отшибло мозги. — Все в порядке. Видишь — свет. Твой-то телефон где? Хэ немного отстраняется, вытаскивает из кармана телефон и отдает Шаню. Тот жмет на кнопку. Аппарат не реагирует. Ну понятно: разрядился. Шань видит, как Хэ крутит его в руках, не решаясь написать или позвонить, видит длинные, красивые пальцы, судорожно сжимающие пластиковые бока. Сдерживался, не просил о помощи до последнего — гордость, куда без нее! — а потом аккумулятор сдох, экран погас, и пришла темнота… Придурок, блядь, думает Шань, мог бы и насрать на этот дурацкий договор, раз такое дело, придурок, придурок, придурок… Сердце совсем сошло с ума. Он находит то, что нужно, на нижней полке, в дальнем углу кладовой. Шесть толстых новогодних свечей, шестигранных, темно-красных, в прозрачной упаковке со снежинками. Купленные или подаренные, они были сразу убраны сюда без малейшей попытки воспользоваться. Шань понятия не имеет, отмечает ли Хэ Новый год. Празднует ли вообще что-нибудь. Новый год должен ему нравиться. Всем нравится. Шань расставляет свечи на столике, берет первую, выправляет фитиль, подносит к нему огонек и зажигалка гаснет. Шань слышит сзади негромкий звук: не то стон, не то вздох, не то всхлип. — Сейчас, — торопливо говорит он, — сейчас, подожди еще немного. Все будет хорошо. Хэ позади отрывисто смеется, и Шань думает — лучше бы плакал. Это не так страшно. Он зажигает три свечи из шести. Расточительность, но пусть. Пусть Тянь получит немного света. Никого нельзя лишать права на свет. Когда он садится рядом — три свечи, целое море огня! — дорожки на щеках Хэ блестят свежей влагой. Глаза тоже блестят, они больше не похожи на провалы. Шань переводит дыхание и бережно, подушечками пальцев стирает влажные следы из-под глаз, со щек, с губ Хэ. Сейчас это не кажется странным. Сейчас это то, что нужно. Думать он будет потом. Губы Хэ проминаются под пальцами так мягко, будто никогда не выдавали грубостей, пошлых шуток и омерзительного «малыш Мо». И они близко, очень близко… Блядь, да что же он творит! Пора уходить. И чем быстрей, тем лучше. Шань встает с дивана, подальше от Хэ Тяня, от всего странного, что тут происходит. — Мне нужно домой, — говорит он. — У тебя три свечи, думаю, их надолго хватит, и еще три в запасе. До утра точно дотянешь, а там и свет починят. Хорошо? Ты справишься? Во взгляде Хэ Тяня мелькает что-то… и тут же пропадает. — Разумеется, — голос неуверенный, будто он наугад ищет нужные интонации. — Конечно, я справлюсь. Все прекрасно. Я просто пошутил, малыш Мо. А ты повелся, повелся, да? Я ведь пошутил. Ты такой смешной. Ты можешь идти, конечно. Убегай, малыш Мо, ты же не останешься на ночь в этом гнезде разврата! Он даже растягивает губы в нелепой пародии на свою настоящую улыбку. Он никогда не попросит всерьез, понимает Шань. В насмешку сколько угодно, но всерьез — никогда, скорее сдохнет тут один от разрыва сердца или что там бывает в таких случаях. Так что решение принимать Шаню. Он не сможет сказать: меня уговорили, упросили, шантажировали. Если он останется, то исключительно по своей воле. И кто тут еще придурок… — Позвоню матери, — говорит он. — Можешь пока разложить диван. Но предупреждаю: никаких объятий, поцелуев с нихуя, попыток залезть мне в штаны… блядь, ну ты знаешь! В общем, чтоб ничего такого, ясно? Хэ Тянь кивает. Конечно, сейчас он пообещает луну с неба и живого динозавра. Впрочем, с динозавром он может и сдержать слово. А вот с поцелуями — сомнительно. — Я останусь тут, — говорит Шань в трубку. — Еще ничего не починили и вообще… Не волнуйся, ладно? — Я бы волновалась, вздумай ты добираться домой среди ночи, — слышно, как мать улыбается на этих словах. — А как там твой друг? — Да зае… все нормально, мам. Немного напуган, но это пройдет. — Хорошо, — говорит она, — доброй вам ночи. Шань прикидывает, насколько велика вероятность, что его мать и Хэ сговорились. Решает, что небольшая. Не может же все на свете быть против него. Он стягивает штаны и носки, оставляя майку, как последнюю защиту, хлопчатобумажную броню, и ныряет под огромное невесомое одеяло. Хэ уже там, на другом краю, и от него тянет холодом. Шань не знает, как такое возможно, но тянет. И Шаню от этого тоже холодно, несмотря на горячую пустоту внутри. Сейчас, когда уже не надо никуда бежать, когда можно перевести дыхание и расслабиться, его и трясет от холода, и одновременно сжигает огнем. Может, он все-таки простыл? Хэ тоже дрожит под теплым одеялом, Шань это чувствует, даже не прикасаясь. И дышит с присвистом. Шань трогает губами свои пальцы, которыми касался его лица. Соленые. Он двигается ближе, самую чуточку. И еще ближе. И еще. А потом Хэ Тянь поворачивается и оказывается прямо перед ним, практически в его руках. Прижимается лбом к шее, дышит в ключицу, касаясь кожи теплыми губами. И молчит. Поэтому Шань не знает, что делать. — Ну ладно, — говорит он, сдаваясь. — Но это только один раз, слышишь? Вряд ли. Скорее это попытка Шаня оправдаться перед собой за еще не случившееся. Руки сами устраиваются на спине Хэ Тяня — так удобней лежать. Гладкие, чуть влажные волосы, широкие плечи, позвонки под тонкой майкой… Шань поглаживает Тяня по спине, чтобы успокоить — только чтобы успокоить, конечно же, — и будто не замечает, как крепко Тянь обхватил его, как касание губ стало слишком похожим на поцелуй. Он не внушает себе — «ничего этого нет», он просто ни о чем не думает. Шаню тепло. Им обоим тепло до самого дна души. «Спокойной ночи, малыш Мо». «Спокойной ночи, Хэ Тянь».

* * *

Тянь открывает глаза, чувствуя, что с миром что-то произошло. Но мир в порядке: за окном тусклое солнце, под одеялом тепло и он в постели один. Малыш Мо, конечно же, сбежал пораньше, напуганный собственной отвагой. Если он вообще приходил. Если прошедшая ночь целиком воссоздана его воображением, то у Хэ Тяня большие проблемы с головой. Он оглядывает комнату. Свечи, три догоревших и три целых, — но он мог найти и зажечь их сам. Две подушки на диване — с этим еще проще. Запах Мо — но Тянь чувствует его в квартире всегда, будто тот незримо присутствует здесь. Нужно неопровержимое доказательство. Он встает, ставит телефон на зарядку, едва набирается один процент, проверяет. Ни возмущенных сообщений, ни фото Мо, доверчиво спящего на его плече. Ничего. Он набирает номер, о наличии которого у него Мо и не догадывается. — Доброе утро! — Его голос просто лучится доброжелательностью и открытостью. — Простите, что беспокою вас в такую рань… — Ну что ты! — его ожидаемо не дослушивают. — Разве это же это рано! Вот Шань пришел, едва солнце встало, тогда было рановато. — Тянь слышит эту бесконечную доброту в ее голосе, щедро передавшуюся сыну. — Как ты? Все хорошо? — Все просто замечательно, — уверяет Тянь — ему не приснилось! — У вас замечательный сын! А у меня замечательный друг. Желаю вам обоим замечательного дня! Похоже, он увлекся словом «замечательный», но мама Мо пропускает это мимо ушей. Или делает вид. Она у него… ну да, замечательная. — Что-нибудь передать? Тянь на секунду задумывается. Улыбка сползает с лица. — Да. Передайте ему спасибо. Мо помог ему вчера, но ведь это не значит, что Тянь имеет право нарушать договор. Все по-прежнему. Даже серьезнее: теперь, после этого жеста доброй воли, Тянь просто обязан выполнить обещанное. Если Мо поймет, что его доброта обернулась против него, это будет очень хреново. И для Тяня тоже. Кажется, они теперь связаны. Это пиздец, думает Тянь, улыбаясь, и закуривает первую за день сигарету: не для того, чтобы забить дурные сны, а просто для удовольствия. Сегодня ему ничего не снилось. Пальцы подрагивают от желания написать — «спасибо, Шань», но… Он обещал не доставать.

* * *

Шань чувствует себя странно. Сегодня утром мир должен был встать с ног на голову — потому что когда Шань проснулся… нет, он не хочет это вспоминать. Тянь дышал ему в шею — ровно, спокойно, умиротворенно. И рука обхватывала спину, будто это самое обычное дело. И сам Шань — вот где пиздец — обнимал его и будто бы даже прижимал к себе. Плечо под черноволосой головой затекло, было тепло, как никогда, уютно и… Шань не может подобрать слово. Не хочет подбирать. Он чувствовал Тяня — всего, от щекочущих нос взъерошенных волос до ступней, одна из которых оказалась между его лодыжек. Запах — табак, пот, вчерашний парфюм, сонное тепло. Размеренный стук сердца, эхом отзывающийся в грудной клетке Шаня. Будто за ночь их ритмы синхронизировались. Стало даже не тепло — жарко, будто возле высокого костра. Он осторожно выполз — из-под одеяла, из-под руки Тяня, из теплого кокона. И не то чтобы очень хотелось вставать, но было страшно представить, что сделает или скажет Хэ, когда откроет глаза и увидит его перед собой. Теплого со сна, плохо соображающего, не способного даже толком послать. Надо было валить, и Шань свалил — с непривычным чувством сожаления, будто ненавистная квартира за ночь сменила пол, стены, потолок, каждую мелочь — и стала домом. А Хэ стал Тянем. Бля. В общем, основания свалить у Шаня определенно были. Ну вот, не хотел же вспоминать. А теперь не вытравишь. Засело в мозгах. Только бы Хэ Тянь не подошел, не завел свое обычное «малыш Мо». Наверно, думает, что теперь-то ему все можно. Но Хэ не подходит. Даже не появляется на горизонте. Шань и рад, и не рад. Может, он был бы и не против увидеть… Просто чтобы убедиться, что с придурком все в порядке. — Ты Хэ Тяня видел? — спрашивает налетевший на него Цзянь И. — Нет. А что? — Шань чувствует, как холодеет в груди. Неужели что-то случилось? — Да он сегодня просто светится. Будто в лотерею выиграл. Хотя деньгам он бы так не радовался — плевать ему на деньги! Вот и интересно, что с ним случилось! — А что говорит? — напрягается Шань. — Что это не мое дело. — Цзянь заразительно смеется. У Шаня отлегает от сердца. — Слушай, — неожиданно спрашивает он, — а зачем ты постоянно достаешь Чжаня Чжэнси? Мне просто любопытно. Веселье слетает с Цзяня, как листва с деревьев. Он мгновенно оказывается взрослее, серьезнее и куда менее счастливым, чем обычно выглядит. — Я знаю, что слишком назойлив, — говорит он поразительно негромко для сверхэмоционального Цзяня И. — Но я боюсь, что если не напоминать о себе постоянно, он меня забудет. — Че? — косится на него Шань. — Херню несешь. Как Чжань может о тебе забыть? — У него своя жизнь, разве ты не замечал? Там, внутри. Как зажженный фонарь. Там свет, тепло, мир. А я как мотылек из темноты, бьюсь о стеклянные стенки и хочу внутрь. Меня видно, пока я бьюсь, мельтешу, отбрасываю тень. А фонарь будет гореть и без меня. — Ну и дурак, — Шань даже не верит, что Цзянь всерьез может так считать. — Это ты ему свет и тепло, кого хочешь спроси. В жизни бы не поверил, что ты думаешь о себе так. — Спасибо, — на губах Цзяня наконец вспыхивает привычная улыбка. — Ты немного поднял мне самооценку. Знаешь, люди часто выглядят хуже, чем есть, потому что боятся показать, какие они внутри. Вдруг покажешь себя настоящего — и окажется, что ты такой не нужен. А когда по-настоящему — это больно. Давай, увидимся, Рыжик! Он переключается в привычный модус мгновенно: улыбка до ушей, глаза искрятся, руки будто живут своей жизнью, суетливой и насыщенной. — Удачи, — бросает Шань ему вслед. Надо же… он никогда не воспринимал Цзяня И всерьез. Никто, наверно, не воспринимает. Да это и неважно, главное, чтобы Чжань видел его настоящего. До конца уроков Шань думает о словах Цзяня, о внешнем и настоящем, о том, кто кем прикидывается. Раньше таких мыслей не приходило. Цзянь И что-то сдвинул в голове. Шань начинает подозревать, что если дернуть за край этого мира, под ярким слоем однозначных красок откроется изнанка, где все будет совсем не так. Будь на месте Шаня Чжань Чжэнси, он бы сказал, что идет пересмотр приоритетов. Шань называет это какой-то странной хуйней, поэтому подхватывает Чжуна и идет с ним гулять, надеясь, что свежий воздух окажет благотворное воздействие на засранный Цзянем И и вчерашней ночью мозг. Может, жизнь действительно не такая, какой он ее видит? И люди не такие? Опровержение этих мыслей подстерегает его на пришкольном перекрестке, там, где на главную улицу выходит узкий переулок. А навстречу Шаню и Чжуну — Шэ Ли с двумя подпевалами. «Блядь», — проносится у Шаня в голове. Вот это вляпались. — Поговорим? — с улыбочкой произносит Шэ Ли, и Шань уже согласен, что Хэ Тянь не худшее из зол, но сейчас это ничем не поможет. — Не о чем, — щерится он, понимая, насколько неравны силы. Сам он переживет, конечно, но с ним Чжун. А Шэ Ли нюхом чует, куда больнее всего ударить. — Ну как же? Я слышал, твой бойфренд больше не заинтересован в малыше Мо. — Он мне не бойфренд! — Как скажешь. — Шэ Ли подходит ближе. — Но я вижу, ты уже нашел себе нового друга. Чжун храбро рычит на приближающуюся опасность. В груди Шаня тугим комком затягивается ржавая проволока. Это пиздец, полный пиздец, в такой жопе он давно не оказывался. Даже отвык, и сейчас будто по новой режут старую рану. Он сдерживает желание потрогать ухо с давно поджившим шрамом. — Не твое дело. — Мое, — ухмыляется Шэ Ли. — С этих пор все, что происходит с тобой, мое дело. Он смотрит на захлебывающегося лаем Чжуна, делает еще шаг. Шань понимает, что тяжелый ботинок сейчас с размаху впечатается щенку под ребра. Он выпускает поводок и сжимает кулаки. Может, Чжун не такой идиот, как он, может, у него хватит ума сбежать… Тянь не идет домой, не хочет. На ходу, пиная шуршащие листья, думается гораздо лучше. Даже не думается — вспоминается. Он перебирает прошлую ночь эпизод за эпизодом. Конечно, в памяти осталось не все, но это первый раз, когда Тянь хочет не забыть темное время, а запомнить как можно лучше. Начиная от внезапного стука в дверь и заканчивая той минутой, когда он понял, что Мо действительно пришел к нему, сам, добровольно, и остался с ним, успокаивал, прикасался, даже лег в одну постель. Его снова и снова накрывает невероятным, незнакомым чувством. Кажется, что у него теперь есть амулет против темноты, там, в сердце. Это так необычно, что Тянь то и дело прикасается к левой стороне груди, пытаясь нащупать там что-то — может, отпечаток руки Мо. Он облизывает губы, ловя вкус его кожи. И улыбается не потому, что надо, а потому, что хочется. Он поворачивает за угол, и улыбка разом пропадает с губ и из глаз. Какого черта Шэ Ли нужно от Мо? Уродов трое, а Мо один, но они вроде просто разговаривают, и Тянь колеблется. Нужно ли подходить? Он вроде как обещал невмешательство. Если Тянь снова покажет, что контролирует его жизнь, Мо может психануть. А Тянь этого не хочет. Если он будет соблюдать уговор, Мо, возможно, придет еще раз. Или сделает еще что-нибудь мозговыносящее. Главное, не испортить все. Тянь даже дышать опасается. Но не уходит, смотрит. Слишком ему это не нравится. А потом Шэ Ли поворачивает голову, и Тянь замечает то, чего прежде не увидел, глядя на Мо. Собаку. Черно-белого щенка, который храбро бросается защищать хозяина. Шэ Ли делает шаг, и Тянь понимает, что сейчас случится. Чему он случиться не позволит, чего бы это ни стоило. — О, какая встреча! Шэ Ли оборачивается и щурит глаза. Тянь подходит к компании, цепляя на лицо самую высокомерную из ухмылок. Судя по настрою Шэ Ли, терять все равно уже нечего. — Опять достаешь малыша Мо? Я ведь предупреждал. — А он больше не твоя собственность, — Шэ Ли тоже ухмыляется, по-своему, по-змеиному. — Так и не твоя, — легко отвечает Тянь. — Уйди по-хорошему, Хэ, — шипит Змей. — У нас разговор. — Пожалуй, нет, — очень вежливо отвечает Тянь. — Пожалуй, я задержусь. Люблю участвовать в культурных беседах. — Любишь участвовать? Хорошо-о-о, — тянет Змей. Его шестерки подходят ближе, предвкушают драку. Сильные и злобные, как дворовые псы. — Нахера пришел? — шепотом спрашивает Мо, и Тянь снова испытывает то странное ощущение невозможного тепла в груди. — Прости, — так же тихо отвечает он. — Я бы прошел мимо, если бы не он. Мо тоже бросает взгляд на Чжуна и больше ничего не говорит. Все происходит стремительно и молча. Один из троицы набрасывается на Мо, второй вместе с Шэ Ли — на Хэ Тяня. В переулке слышится только тяжелое дыхание и глухие звуки ударов. И через некоторое время — крик. Хэ Тянь ухмыляется. — Боюсь, твоему другу придется недели две дрочить левой рукой, — говорит он Шэ Ли. — Если, конечно, ты ему по-дружески не отсосешь. Тот не орет, не бросается на него вслепую, напротив, действует еще осторожнее и обдуманнее. Опасный противник. Очень опасный, понимает Тянь, когда замечает в ладони Шэ Ли металлический блеск, переводящий банальную уличную драку в разряд преступления. Только бы Мо не увидел. Тянь бросает в его сторону беглый взгляд, но тот сошелся с противником в тесном клинче и вряд ли способен смотреть по сторонам. «Давай, малыш, — мысленно подбадривает Тянь, — этот урод — только твоя забота, здесь я помочь не смогу, уж прости». Кулак, прилетевший в висок, становится расплатой за секундную рассеянность. Тянь бьет наугад, не так удачно, как хотелось, едва успевает блокировать частые, быстрые удары. Немного разогнав гул в голове, он переходит из защиты в нападение, смачно достает Шэ по печени и еще раз под дых, заставляя согнуться. Переводит дыхание, и тут Шэ, не выпрямляясь, бросается на него, в последний момент выбрасывая вперед руку, как змея жало. Тянь едва успевает подставить ладонь, которую тут же пронизывает острой болью. Блядь, если Шэ проткнет его поудачнее, то кто поможет Мо? Похоже, у Тяня нет права на проигрыш. Либо он победит, либо ляжет тут. Главное, чтобы Мо успел уйти. На Шэ вдруг налетает кто-то еще, сбивает с ног. Они катаются по земле, и Тянь кричит: «Осторожней!». Выбрав момент, когда Шэ сверху, он перехватывает руку с ножом и заламывает за спину так высоко, что Шэ вскрикивает. — Сними его с меня, — просит голос Цзяня И. Тянь дергает Шэ Ли вверх, ставя его на колени, отбирает нож. Цзянь И поднимается, отряхиваясь. — А мы идем, — начинает он, поглядывая туда, где Мо и Чжань пинками провожают дружков Шэ Ли — один из них прижимает к груди правую руку, — смотрим, вас бьют. Решили присоединиться. Ну то есть к вам, конечно. Это ты его так, да? — Неважно. — Тянь толкает Шэ Ли вперед, лицом в грязный тротуар. — Второй раз предупреждаю — не подходи к нему. Не выйдет. Шэ поднимается. В его взгляде, брошенном на Тяня, столько ненависти, что хватит на небольшой бассейн. — Посмотрим, — шипит он. Его голос как скрип железа по стеклу, хочется оборвать немедленно. Но Тянь позволяет ему уползти. — Что это? — опять взлетает в тишине проулка голос Цзяня И. — У тебя же кровь! Он находит в кармане чистый платок и бинтует ладонь Тяня, будто занимается этим каждый день. Тянь снова думает, что Чжаню можно было бы позавидовать. Если бы на свете не существовало малыша Мо. Малыш Мо стоит тут же, рядом, насупленный, как в худшие дни, колючий, тронь — обожжешься. — Нахуя ты полез вообще? — хрипло спрашивает он. — Я тебя не просил. — Знаю, — соглашается Тянь. — Прости, я виноват, я нарушил обещание. Но ты ведь помог мне. Я не хотел быть должным. Мо молчит. Похоже, его устраивает такое оправдание. Долг — это серьезно. — Тебе бы в больницу, — подает голос Чжань. — Ладонь надо зашить. Его рука сама, без всякого повода, ложится на плечи Цзяня. — Сейчас съезжу. — Тянь смотрит на Мо. — Малыш… Шань, все в порядке, да? Мо нехотя поднимает голову. По пыльной щеке тянется влажная дорожка, совсем свежая. — Идиот, — говорит он, — вали уже в больницу, уебок. И дай ключи, я ужин приготовлю. В глаза Тяню он упорно не смотрит. Берет протянутые ключи и подхватывает с земли поводок радостно машущего хвостом друга, который так и не бросил хозяина в беде. Тянь вспоминает, как называется чувство, живущее в нем с сегодняшнего утра. Счастье.

* * *

— Цзянь И, — двумя часами позже где-то на другом краю города, на другом краю света, в другой вселенной говорит Чжань Чжэнси, — ты ведь знаешь, что я люблю тебя? — Конечно, — с готовностью отвечает Цзянь, — я ведь твой лучший друг! — Нет, — серьезно говорит Чжань, — дружба тут ни при чем. Вселенная Цзяня превращается в хрустальную ноту, которая тянется, тянется — и разбивается в пыль. — Что? — жалко спрашивает он. — Я больше тебе не друг? — Конечно, друг, — хмурится Чжань, — и всегда им будешь. Я только хочу сказать: ты знаешь, что без тебя моя жизнь потеряет всякий смысл? — Что? — Цзяня словно закоротило. — Я давно уже не представляю свою жизнь без тебя, — разъясняет Чжань, и ему неловко говорить такие очевидные — солнце поднимается на востоке — вещи. — Может быть, мы уедем туда, где сможем стать настоящей семьей. Но если останемся здесь, то все равно будем вместе. Надолго. Навсегда, наверное. Я думал, ты знаешь, — добавляет он, почти уверенный, что Цзянь над ним прикалывается. — Неужели? — с ехидным скепсисом переспрашивает Цзянь. Иногда, очень редко он открывает перед Чжанем эту свою сторону — не хрустальную, а стальную, острую, как лезвие ножа. Оборотную сторону монеты. Волосы покороче, улыбки понаглее, вечное сияние чистого эгоизма в глазах — высокомерный ублюдок Цзянь-гребаный-И. Хорошо, что его судьба свернула на иной путь. Хотя Чжань любит и этого Цзяня — тоже. — И насколько давно ты это знаешь? С начальной школы? — Думаю, еще с детского сада. Может, с первого дня. Или с первого взгляда. — Но рассказать мне о своих планах у тебя времени не было, да? — Вселенная Цзяня И медленно восстает из пыли. Хрустальные фигуры, будто сон Сальвадора Дали, опираются на углы-иглы, кренятся во все стороны, но не падают. Мир Цзяня И держится на силе его воли. А ее у Цзяня предостаточно. — Я был уверен, что и так все ясно. Что ты думаешь так же. Но на днях узнал, что могу ошибаться, и вот… — И кто этот святой человек, донесший до твоих мозгов столь революционную мысль? — Ты не поверишь, — говорит Чжань, и его улыбка как отражение улыбки самого Цзяня. И весь он отражается в глазах Цзяня — видит себя — и думает, что там для него самое место. Единственно возможное место в огромном мире. Теперь он это знает, спасибо Хэ Тяню. Когда имя произнесено, они громко смеются, и звезды смеются вместе с ними. Рыжие и серые глаза Вселенной.