смотришь карими глазами на юг

Карантин. Ка-ран-тин. Наверное, он так раскладывался по слогам – он честно не помнил, потому что русский мешался с французским и немного с английским, а Серёжа любил книги на английском, и это был один из, пожалуй, многих тысяч фактов, которых он о нем знал. Факт номер три тысячи семьсот пятьдесят один: Серёжа любил Питер. Миша Питер тоже любил. А ещё Миша устал. Ему до зуда где-то в затылке хочется на улицу, чтобы ощутить прекрасный северный май, почувствовать прохладный ветер, провести пальцами по гранитным оградам Невы, полюбоваться видом с колоннады Исакия, где он непременно бы замёрз и Серёжа отдал бы ему свою толстовку («Миш, ну сколько тебе повторять, ну заболеешь ведь» и беззлобное ворчание, которое Миша прерывал коротким поцелуем). Мише хочется на водную прогулку по каналам, а он только сейчас понял, как давно на ней не был, хочется прогуляться до Михайловского замка, рассматривая таинственные и чуть жутковатые очертания, хочется в Летний сад, потому что там сейчас наверняка невероятно красиво, но теперь он сидит дома и не делает ровным счётом ничего. Ни-че-го. Книги перечитаны, сериалы пересмотрены, трещины на потолке – и те пересчитаны. Серёжа работает на удаленке, и это – испытание нервов, интернета и терпения Муравьёва-Апостола, но уж извини, когда ты заместитель руководителя юридического отдела, будь добр, оправдывай свою зарплату и квартиру в центре Питера, из больших окон которой Миша так любит смотреть на улицу, грея ладони о большую чашку чая. Давным-давно их познакомил Рылеев, и Миша до конца жизни не перестанет быть ему благодарным за это, потому что он в тот вечер получил один из самых дорогих (бесценных, на самом деле) подарков, из всех, которые он когда-либо получал, а он получал плэйстейшн на свой четырнадцатый день рождения. Мише тогда было восемнадцать, и он только поступил на первый курс спбгу, перебравшись из Нижнего, и, никого толком не зная здесь, поселился в общежитии, а через два дня к нему подселили Антона Арбузова, который познакомил его с Рылеевым и его компанией. Компания была, по меньшей мере, странная, но хотя бы какая-то, рассудил Миша тогда, и когда его позвали на «уютную семейную вписку» (он тогда не понял концепции, и, честно говоря, до сих пор не очень понимает), с радостью согласился. Сначала ощущал там себя немного лишним, но потом влился, не без помощи того же Рылеева, общался с ребятами в перерывах между парами, в курилке после учёбы и на квартире у Кондратия. Жил себе вполне спокойно, пока в один день Кондратий не выловил его после пар, торжественным тоном объявил, что сегодня их «союз спасения» собирается полным составом (на этих словах лицо Рылеева выражало восторг, перемешанный с благоговением), и что он, Миша, обязан там быть, чтобы уже точно со всеми познакомиться. Миша тогда с опаской, но согласился. На квартире у Кондратия действительно было много незнакомых лиц в этот раз, и Миша отправился на поиски Рылеева, потому что одному было страшновато. И нашёл его, разговаривающего с высоким брюнетом с какой-то поистине королевской осанкой. — О, Миша, познакомься, это мой... — он замялся. — Друг, Сергей Трубецкой. — Очень приятно, — Сергей протянул ему руку и Миша пожал её, почти пропищав «взаимно», потому что тот производил какое-то даже немного пугающее впечатление. Миша, конечно, не из пугливых, просто с людьми бывало трудно. Некоторые ему были непонятны, некоторые – слишком простодушны. Миша не очень понимал, с кем и как нужно себя вести. Трубецкой на секунду перевёл взгляд куда-то за его плечо, и взгляд у него потеплел. — Какие люди, Серёжа, — подал голос Кондратий, проследив за направлением взгляда Трубецкого. — Мы уже думали, ты навсегда заперся в комнате с гражданским кодексом и не выходишь оттуда. — И тебе привет, Кондратий, — мягко и чуть насмешливо раздалось сзади, и Миша почти мгновенно отскочил, не пожелав мешаться под ногами. Кондратий и Сергей оба тепло приветствовали вошедшего – им оказался темноволосый молодой человек, примерно Мишиного роста, в светло-голубой рубашке и джинсах. Кондратий на нем едва ли не повис, Трубецкой крепко пожал руку и тоже обнял. Брюнет мелодично смеялся, пока не наткнулся взглядом на Бестужева. Кондратий, осознав свою ошибку, подвел своего друга к смущенному Мише. — Вот, познакомься. Это Миша Бестужев-Рюмин, первокурсник, — Рылеев ободряюще улыбнулся ему, когда Миша чуть дернулся от слова «первокурсник». — А это Серёжа, который, кстати, Муравьёв-Апостол, гордость всея юридического факультета и почти магистр наук. «Ещё и красивый прямо до жути», – подумалось Мише. Серёжа улыбался тепло, и рука у него тоже была тёплой – Миша чувствовал, что покраснел от такого внимательного взгляда. — Очень приятно, Мишель, — сказал и тут же осекся, потому что Миша вздрогнул и, очевидно, покраснел ещё сильнее. Мишель. Вот же блядство. Ни единого шанса не оставляешь. — Чёрт, извини, пожалуйста, — Серёжа неловко убрал руку. — Да нет, всё нормально, Серж, — Миша съязвил по-доброму, внезапно осмелев, потому что Муравьёв не показался ему тем, кто способен обижаться на юмор, да и вообще на дураков, подобных Мише. Он, кстати, не прогадал – Серёжа ещё раз широко ему улыбнулся, явно впечатленный, и к Мише вернулось самообладание, хоть и только внешнее, потому что внутри он все ещё визжал как девочка, которая впервые увидела своего кумира. «Прекрати так улыбаться, господи-ты-боже-мой, я же сейчас умру», – у Миши внутри отчаянный стон. В тот вечер они много пили и много разговаривали, потому что у них нашлось неожиданно много общих тем. Обсуждали учёбу, живопись, книги Дэна Брауна, роль Маркиза де Лафайета в войне за независимость, выяснили, что они оба могут говорить на французском (Миша едва не потерял сознание, когда услышал французскую речь в исполнении Муравьёва, потому что черт, красиво-то как) и тем самым отпугивали от своего дуэта всех в радиусе двух метров, напевали отрывки из Гамильтона вместе с присоединившемся к ним восторженным Кондратием, исполняющим все партии Элайзы. Серёжа над ним посмеивался, Бестужев потом интересовался у него, где он научился так петь, на что Апостол пожал плечами и бросил «я всегда умел», и нет, Мише вовсе не было завидно. Миша не подозревал, что в тот вечер вытащил счастливый билет (или судьба сама отдала этот билет ему в руки, как награду за все издевательства от отца, что он пережил). Они с Муравьёвым начинают пересекаться в универе, обмениваются контактами, переписываются на постоянной основе, вместе ходят гулять, и Миша, вроде бы взрослый и умный парень, ощущает себя маленьким влюблённым мальчиком, который всюду таскается за предметом своего обожания, а сделать ничего с этим не может. Он бы и рад, но сердце заходится стуком и начинает перекачивать кровь в бешеном темпе, каждый раз, когда он видит Серёжу. До сих пор. Миша осознает, что влюбился по уши, и, будучи натурой деятельной, решает что-то предпринять, но что именно – идей у него нет от слова совсем, потому что такими темпами, можно не только потерять хорошее отношение Серёжи, но и самого Серёжу, а это было бы крайне нежелательно. Да и вообще, непонятно, зачем Апостолу какой-то взъерошенный первокурсник, когда перед ним все девчонки университета готовы лечь ниц. Миша слышал пару разговоров своих однокурсниц, ага, а ещё к нему не раз подходили с просьбой познакомить, потому что один раз Миша умудрился встретить Серёжу по дороге на пары, и они вместе пришли в универ, произведя фурор («Муравьёв и первокурсник? Повезло пацану, только поступил, а уже такие друзья»), ведь Серёжа, как оказалось, не особо с кем-то и общался, предпочитая держаться в стороне, и Мише потом пришлось прятаться по углам от особо назойливых представительниц женского пола. Но Миша, собрав всю свою волю в кулак, решил перейти к действиям, потому что зачем тогда вообще это всё, и, дрожа и смущаясь, признался Серёже, когда они вместе сидели на подоконнике на кухне у Рылеева и были одни, так что Бестужев счёл этот момент самым подходящим, и уже собирался убегать с этого самого подоконника куда подальше, когда его поймали почти возле выхода и затянули в поцелуй. Сказать, что Миша едва богу душу не отдал в тот момент – не сказать ничего. Целовался Серёжа отпадно, было хорошо, приятно и сладко, у Миши дрожали коленки и он крепко цеплялся пальцами за плечи Муравьёва-Апостола, судорожно пытаясь дышать носом и держаться в сознании. Серёжа, видимо почувствав состояние Бестужева, обнял за талию, вплотную прижимая к себе, и ощущение тёплых ладоней на пояснице как-то разом успокоило. — Ты мне тоже, Миш, — шептал мягко, отрываясь от губ, потерся носом о нос. На том и порешали. Учились вместе, сидя у Серёжи в квартире, прерываясь на поцелуи и объятия, гуляли вместе по Питеру, исследовали музеи, крыши, подворотни, Муравьёв переписывал для него лекции по французскому, когда Миша был уставшим до такой степени, что не мог даже голову с подушки поднять (было немного совестно, потому что Серёже, вообще-то, степень магистра в этом году защищать, помимо этого, он успевал подрабатывать младшим юристом в какой-то крутой фирме, а тут Бестужев со своими лекциями, но Серёжа на все вялые извинения накрывал его рот ладонью, едва ли не сам укладывал спать, целуя в висок, и Миша буквально воском плыл от такой заботы), вместе готовили завтраки, пачкаясь в муке и сахаре, спорили, потому что Миша не хотел переезжать к Муравьёву («далась тебе эта общага, Миш, что ты в ней нашёл, ты там даже почти не появляешься»), вместе курили из окна, явно немного смущали соседей, потому что Миша совершенно не умел быть тихим, а жаркое «Мишель» куда-то в шею, Серёжины тёплые пальцы везде, где только можно, и резкие, но осторожные ритмичные движения ситуацию не улучшали никак. Серёжа терпеливо повторял все темы вместе с Бестужевым перед первой сессией в его жизни, гнал Мишу спать, потому что «ты и так все знаешь, а вот здоровый сон тебе бы не помешал», потом они вместе отмечали успешную сдачу сессии на крыше, потягивая вино из горла, Миша успокаивал Муравьёва перед защитой степени, обнимая за талию сзади и утыкаясь носом в разворот широких плеч, потому что Серёжа сильно нервничал. Шептал «ты со всем справишься, ты же у меня самый умный и самый лучший», целовал в плечо, а потом любовался яркой улыбкой и смеялся, когда Серёжа после защиты поймал его в объятия и даже немного покружил над землёй. Заваливались к Рылееву на традиционные пьянки, оккупировали диван, Миша жался к Апостолу, скрываясь от чужих любопытных взглядов за его спиной, когда все напивались – брали бутылку шампанского и удалялись вдвоём в ванную, запираясь там, подолгу целовались, пока у Миши спина не затекала от того, что он был зажат между холодным кафелем и горячим телом Серёжи, а потом Бестужев усаживался в ванную, философствуя, пил шампанское прямо из горла, перечисляя все причины, по которым сейчас стоит выкрутить кран и включить воду, и по которым не стоит. Серёжа сидел на бортике рядом, выслушивая весь этот бред, потом к ним стучался Рылеев, крича «надеюсь, вы там не занимаетесь ничем таким, о чем мне будет стыдно вспоминать, когда я буду мыться!». Миша познакомился с Серёжиными братьями, переживал безумно, но Муравьёв все время крепко держал его руку под столом и шептал что-то успокаивающие на ухо, стоило Поле и Матвею отвернуться или отвлечься, Миша потом благодарно целовал его в щеку. Любили друг друга. Счастливы были безмерно. Они и сейчас счастливы, но Миша был бы чуть-чуть счастливее, если бы мог выйти из квартиры. Весна была его любимым временем года, и сидеть дома казалось преступлением, но чёртов вирус порушил все планы – и съездить на природу с Серёжей, и пофотографироваться на фоне весеннего Питера, и понаблюдать только-только начинающиеся белые ночи с набережной Невы, и посмотреть на развод мостов. Мало этого, вирус заканчиваться в ближайшее время, похоже, не собирался, так что планы на начало лета тоже полетели коту под хвост, вместе с нервной системой, потому что дистанционка выматывала, хотя и проходила в нормальной форме, без обязательных видеоконференций и прочей лабуды, скидывали задания на всю неделю – сиди да делай, только присылай в срок. Хорошо хоть, что Муравьёв успел вернуться из своей командировки в Москву до того, как перекрыли сообщение между городами, потому что Миша не выдержал бы одиночества в этой квартире. Нет, квартира была чудесная, в десяти минутах ходьбы от Исакия, в самом сердце Питера, светлая, уютная, на третьем этаже, с большими окнами до пола, белыми тюлевыми занавесками и высокими потолками. Миша помнил, как почти год назад, Серёжа безапелляционно вложил ключи от своей новой квартиры ему в руку, шепнув почти умоляющее «переезжай насовсем, пожалуйста, я специально выбирал, чтобы тебе понравилась». И кем Миша был, чтобы сказать "нет" на такое? Собрал все свои вещи, помахал ручкой на прощание Антону, приехал, охуел (и это ещё в мягкой форме), потом едва не разрыдался, повиснув на Серёже, потому что «Серёжа, как ты её нашёл, ты просто волшебник, я всегда мечтал в такой жить». Жили себе, спокойно и счастливо, засыпали-просыпались вместе, Миша гладил Муравьёву рубашки, потому что тот никогда не мог справиться с утюгом, пили кофе, кушали пирожные и фастфуд, гуляли по центру по вечерам, Миша забирал себе Серёжины толстовки и ходил в них на пары, они были немного большими («оверсайз в моде, вообще-то»), тёплыми и окружали родным запахом, и Бестужев чуть меньше тосковал по своему Серёже, сидя на какой-нибудь скучной паре. Сейчас он бы все отдал, чтобы посидеть на любой паре или хотя бы пройтись до универа. — Всё страдаешь, Мишутка? — тёплые ладони накрывают его плечи, и не менее тёплые губы оставляют поцелуй на макушке. У Серёжи было несколько вариантов произношения его имени: "Мишенька", но он редко им пользовался, мягкое "Миша" – это было самым частым вариантом, "Мишель", от которого Миша краснел, потому что это чаще всего произносилось в такой обстановке, что там не только покраснеешь, но и много чего другого интересного сделаешь, и вот это почти детское "Мишутка", не излучающее ничего, кроме бегущей искрами по артериям нежности. — Ага, — Миша выдыхает тоскливо, но ему уже легче, потому что от прикосновений Серёжи вся навязчивая нервозность будто испаряется. Муравьёв усаживается на диван рядом, поправляя одеяло, в которое Миша закутался, потому что погода сегодня разбушевалась не на шутку, на улице шёл проливной дождь и завывал ветер, и Миша испытывал почти физическую боль от желания выбежать на улицу в футболке и носиться под дождём, смеяться, создавая фонтаны брызг, насквозь мокрым прибежать домой, постоять под горячим душем (желательно, вместе с Серёжей), понежиться в объятиях (Серёжиных, естественно) и заснуть под тёплым пуховым одеялом, прижимаясь, опять же, к Серёже, слушая мерный стук капель по стеклу, кап-кап-кап... — Миша, ты здесь? — его легонько трясут за плечо. Миша будто из транса выходит. Вот чёрт, а всё казалось таким реальным. Он трясёт головой, отгоняя такой приятный мираж, и укладывает голову Серёже на плечо, перекидывая через него ноги. — Я хочу на улицу. — Я знаю, Миш, — в его голосе ощутимая концентрация сожаления. — Нет, не знаешь, — Бестужев неожиданно воспламеняется, отодвигаясь от Муравьёва. — Ты хотя бы в магазин ходишь, а я сижу здесь и никуда, никуда не выхожу, понимаешь? Я хочу гулять, хочу на воздух, хочу прикасаться к перилам, не боясь заразиться, хочу зайти за пышками и есть их по дороге домой, хочу...— он затихает, громко выдыхая и закрывая лицо руками. — Извини. Несправедливо было срываться на Серёжу: он не был ни в чем виноват, да и ему самому несладко приходилось. Он почти круглосуточно сидел за ноутбуком, работая, проводя бесконечные совещания/конференции/планерки (нужное подчеркнуть, хотя, по мнению Миши, одно от другого не отличалось никак), смотрел усталыми покрасневшими глазами, морщился от боли в спине, ругался по телефону с подчинёнными, и практически спал за рабочим столом. У Миши сердце сжималось от жалости, а хуже всего было то, что он даже не знал чем помочь, поэтому делал всё, что смог придумать: не позволял глушить энергетики, вместо этого приносил чай и что-нибудь перекусить к ноутбуку, разминал Серёже затекшие плечи, старался не шуметь, пока у него идёт очередное совещание, следил, чтобы он закапывал глаза, потому что так недолго и зрение посадить. Миша ненавидел все это. Ненавидел панику, ненавидел бесконечные новости по телевизору, разговоры про чёртов вирус, как будто больше тем для разговоров и нет, звонки от родственников, которые скрипучими голосами говорили, что никакого вируса не существует, и это просто ОРВИ, но из дома всё равно не выходи, ты слушаешь меня, Михаил? Мишу коробило, Миша хотел уйти в вакуум, Мише так не хватало прежней жизни, что он был готов застрелиться, и его останавливало только то, что Серёжа наверняка будет убиваться, ну и ещё то, что у него не было пистолета. Серёжа заново притягивает его к себе, и Бестужев покорно утыкается носом ему в ключицу, окончательно теряя весь запал. Тёплые пальцы зарываются в соломенные кудри, аккуратно массируя кожу головы, и Миша едва не мурчит, как самый настоящий рыжий кот. — Ничего, Миш, — Серёжа использует свой самый мягкий тон, и Миша плавится. — Всё переживём, вот увидишь. — Помнишь, мы с тобой хотели в Хорватию летом сгонять? — ему все ещё трудно свыкнуться с мыслью о том, что он проведёт половину лета дома, и это если всё удачно сложится. Прошлым летом они на некоторое время уезжали в деревню к Муравьёвым, смотрели старинную усадьбу, бегали на речку, занимались весьма неприличными вещами ночью на сеновале (оказалось, что это неудобно, и никакой романтики в этом нет, но попробовать стоило), ели жимолость и смородину прямо с кустов, пачкая друг друга ягодным соком во время поцелуев, сидели в тени раскидистых деревьев, гладили соседских собак. Хотелось вернуться туда, бесстрашно прикасаться ко всему подряд, ощутить под спиной колючее сено, поддаваться тёплым рукам, согреваясь в них, потому что ночи там были прохладные, игриво улыбаться сквозь голодные поцелуи, снова быть свободным. — Конечно, помню, — Серёжа выдыхает как-то устало, жмется ближе к Мише. — Обязательно поедем, может, в следующем году, я тебе обещаю. — А деревню помнишь? — Миша улыбается лукаво, ставит подбородок Муравьёву на плечо, заглядывает в глаза. — Помню, Миш. — А сеновал? — Бестужев щурится и целует плечо сквозь ткань домашней футболки. — Забудешь такое, — Серёжа блаженно прикрывает глаза, расплываясь в улыбке, и Миша чувствует тепло в животе. Муравьёв вдруг резко открывает глаза, и смотрит на Мишу, бегая сверкающим взглядом по его лицу. — Стой. Ты на что-то намекаешь? — Нет, — Миша пожимает плечами, предпринимая попытку встать с дивана. — Просто захотел, чтобы ты это вспомнил. — Ага, так я и поверил, — Апостол дёргает его на себя, и Миша приземляется прямо ему на колени. — В глаза мне смотри, Мишель. Так, а вот это уже неплохо. Ладно, если быть до конца уж честным, Бестужев этого и добивался. Серёже нужно было расслабиться, а Мише этот самый сеновал вчера снился, и сон был детальным и с возрастным ограничением. — Я подумал, что было бы здорово туда вернуться, — Миша облизывает губы, склоняясь ближе и наблюдая, как зрачок почти скрывает за собой зелёную радужку. Серёжин взгляд метается между его глазами и губами несколько секунд, а потом он несильно отталкивает Мишу, поднимаясь и перехватывая его за руку. Ведёт за собой в спальню, захлопывает дверь, открывает настежь окно, задергивает тёмные шторы, и в сомнении смотрит на кровать. — Сена я тебе здесь не найду, так что... Миша прерывает его звонким смехом, а потом лезет в шкаф, копашась там, и извлекает на свет колючее шерстяное покрывало (этому покрывалу лет больше, чем Мише), которое бабушка насильно дала ему с собой, когда он уезжал в Питер, и которым он ни разу не воспользовался, потому что спать под ним было невозможно. Расстилает на кровати и падает на неё спиной, увлекая за собой Серёжу и довольно вздыхая, когда его губы обжигают шею. Атмосфера, действительно, очень похожая, и если закрыть глаза, то можно представить, что они и правда в той деревне: так же холодно, Мишина спина так же трется о что-то колючее и неприятное (вот и покрывало пригодилось, хотя и использовалось не по назначению), тёплое тело Серёжи так же накрывает его собственное, согревая, Серёжины губы так же поверх Мишиных, приглушают стоны. — Боже-блять-мой, — хрипит Миша, тяжело дыша, когда Муравьёв соскальзывает с него, падая на спину рядом. У Бестужева, кажется, вообще нет сил, и он только и может, что счастливо улыбаться. Укладывается Серёже на грудь, подтягивая ближе мягкое пуховое одеяло. — Это было в тридцать раз круче, чем на сеновале. — Ммм, согласен, — Серёжа тоже едва дышит. — Ну как, легче стало? — Я познал дзен, — смеётся Миша в ответ, лениво поднимаясь с кровати и направляясь в душ. Горячая вода сейчас – самое то. Миша напевает под душем что-то из репертуара Николая Баскова (не спрашивайте) около семи минут, потом одевается в оставленный Серёжей свитер (он тёплый и пахнет им, а больше Мише и не надо) и старые треники. Выходит на кухню, успевая заметить проскользнувшего в душ Муравьёва, и усаживается за барную стойку. Во всем теле какая-то приятная расслабленность, и Миша уже не чувствует себя таким уж раздраженным обязанностью сидеть дома. По крайней мере, вот такие моменты точно заслуживают оправдания. Серёжа появляется через десять минут, лохматит мокрые волосы, улыбается Мише, и Бестужев улыбается в ответ, щуря глаза. — Серёж, а давай приготовим что-нибудь, — то ли Муравьёв так подействовал, то ли энергия сама вернулась к Мише. — Есть хочу, умираю. — Почти час ночи, Миш, — Апостол опирается локтями на барную стойку напротив. — До утра не дотерпишь? — Ну Се-е-ерж, — тянет Миша, просяще строя брови. — Давай. Откроем шампанское, включим музыку, полюбуемся солнцем через окно. Завтра же воскресенье. В этом плане им всегда было просто: Серёжа никогда не отказывал Мише в просьбах, а Миша не просил ничего, кроме того, чтобы Муравьёв был рядом, грея зеленью своих глаз. Да и Серёже самому не хотелось идти спать, и Миша это видел. Читать друг друга научились уже давно. Он открывает шампанское, разливая его по высоким бокалам, приглушает свет, и совсем негромко включает колонку, ставя свой плейлист, в котором путается голимая русская попса и американское кантри, и первым, что им попадается, становится бессмертный Валера Меладзе и его "свобода или сладкий пле-е-ен" и они оба подпевают почти шёпотом, чокаются бокалами, Мише доверяют нарезку яблок для шарлотки, потому что на кухне он сущая катастрофа, пока Серёжа совершает манипуляции с миксером и мукой, и все это с таким серьёзным лицом, будто он тут заговор строит, Миша смеётся и фотографирует его на полароид, прямо на глазах Серёжи доставая фотографию и укладывая под прозрачный чехол собственного телефона, а потом сцеловывает сахарную пудру, ведя языком по скуле. Серёжа освещает все вокруг своей улыбкой. Они ставят шарлотку в духовку, стараясь не налегать на шампанское – ещё же запивать чем-то надо, танцуют под Эда Ширана, сидят напротив духовки, и Серёжа вполголоса читает какую-то очередную статью из Дилетанта, потому что Миша попросил почитать вслух (да, Миша растекался лужицей от одного только звучания голоса, и да, Мише было все равно, что он там читает, лишь бы не прекращал). Муравьёв нарезает шарлотку, стараясь не обжечь пальцы, когда Миша будто вспоминает что-то и уносится к холодильнику, доставая оттуда ванильное мороженое, и выкладывает его прямо сверху на тёплое тесто. — Мишенька, солнце моё, — Серёжа неуверенно следит за его действиями. — Ничего у тебя не слипнется? Миша лишь поднимает голову и смотрит на него с самой нахальной улыбкой, на которую способен, весело изгибает бровь. Серёжа понимает молчаливую шутку, давит смешок, и кивает на десерт, попробуй, мол. Получилось вкусно, мороженое тает поверх теста, и Миша запивает всю эту прелесть шампанским, ловя на себе внимательный взгляд. — Что? — Ничего, — Апостол усмехается и подносит бокал к губам. — Кушай, Миш. Молчаливые долгие взгляды Мишу всегда грели – он, казалось, тонул в омуте мерцающих зелёных глаз, и иррационально чувствовал себя в безопасности, когда Серёжа на него смотрел. Было какое-то предчувствие, ощущение, подсказывающее Мише, что ничего плохого с ним не случится, пока на него так смотрят. Словно он – центр личной вселенной, и Бестужев знал, что так и было, что он этим центром являлся, и поэтому любил Серёжу так сильно, как мог, и даже больше – готов был отдать всё, что имел, и знал, что это взаимно, и эта любовь прошивала Мишу насквозь, искрила на кончиках пальцев, теплилась в груди, текла по венам, перемешиваясь с клетками крови. Они лежат на кровати плечом к плечу, пока солнце не начинает вставать где-то сбоку от их окна, и тогда Миша пересаживается на широкий подоконник, щурясь от ярких лучей. Слышит щелчок фотоаппарата, поворачивает голову – Серёжа вытаскивает фотографию из полароида, и откладывает куда-то на тумбочку, улыбается, идёт к нему, и Миша укладывается головой ему на грудь, стоит оказаться рядом. Серёжа нежно распутывает золотистые кудри, светящиеся на солнце. — Спой что-нибудь, — просит Миша, просто потому что ему хочется послушать его голос, ощутить приятную вибрацию, исходящую из груди. солнце плачет и не хочет светить золотые слёзы ярче чернил прожигают солнцу щеки и нос не касаясь волос Серёжа поёт негромко, мягко гладит Мишу по щеке, на память воспроизводя мотив песни, которую они слушали, пока готовили, и Миша усмехается, потому что выбор песни явно не случайный. Он завороженно пялится на Серёжу, пока тот поёт, и как только он заканчивает, прижимается крепче, и уже открывает рот, как вдруг ему становится неловко спрашивать то, что он собирался спросить, но Муравьёв смотрит на него выжидающе, да и чувствовать неловкость перед ним нет смысла: знает Мишу, как облупленного, каждую черточку, каждый шрам, каждый случайный взгляд. — Серёж, а за что ты меня любишь? К такому Муравьёва-Апостола жизнь явно не готовила. Ну накатывает на Бестужева романтичное настроение временами, ну хочется ему болтать о всякой милой чепухе, ну что теперь поделаешь с ним. — В каком это смысле, Миш? — Ну вот ты меня увидел, и что, прямо сразу влюбился? Просто так? Не за что-то? Серёжа вздыхает, скользит рукой от Мишиной шеи до солнечного сплетения, чувствуя, как сердечный ритм отдаётся в ладонь. — В глаза твои посмотрел... Волшебство у тебя, а не глаза, знаешь, Миш? Шоколадные такие, тёмные, в них как будто свет отражается... А люблю тебя за то, что ты – это ты. Душа у тебя нараспашку, и врать ты не умеешь, и весь такой светлый, как будто мини-солнце. — А чего молчал три месяца? Стоило так себя мучить? — Не знаю, Миш... Нет у меня ответа, правда, не смотри так. Может, напугать тебя не хотел, может, не уверен был. Кто знает, как бы все сложилось, если бы я сразу тебе все выложил. Миша согласно хмыкает и смотрит на улицу. Солнце заливает все вокруг, играет бликами в воде канала, заглядывает в окна, а у Миши в сердце тоска, потому что скучает он. Скучает по собраниям у Рылеева, по перекусам в Маке возле универа, по подкармливанию бездомных кошек, по внезапным поездкам в Петергоф, по северной весне. Ему всего этого так не хватало, казалось, что раньше он воспринимал это как должное, а теперь – как величайшую ценность, да только неизвестно, когда он сможет эту ценность прочувствовать. — Не грусти, Миш, — Серёжа наклоняется к его уху, находит его ладонь своей. — Скоро всё закончится, и вернётся на круги своя, вот увидишь. И ладно, пока он рядом с Серёжей, все действительно не так плохо.