been blossoming alone over you

Сначала Йен не понял, что не так. Что ж, в его защиту, за свою жизнь он сделал много тупого дерьма, тяжесть которого осознал некоторое время спустя, когда было уже слишком поздно. Он трахался со своим женатым боссом, что казалось лучшей идеей в то время, он хотел бросить почти все, чтобы уйти в армию (сейчас, когда он думает об этом, для него это, своего рода, классика) и он снимался в порно, Господи, блять, Боже. Тяжесть всего этого осела в нем еще не полностью, но была уже на верном пути. Дело в том, что Йен, мягко говоря, безрассудный. Он делает кучу дерьма прежде, чем подумать, и это, блять, корень почти всех его проблем. Так что, да, поначалу он не осознал, что именно не так. Единственное, что он знает, так это то, что все действительно к этому шло. Йен не видел Микки почти неделю (обычно они яростно борются за то, чтобы такого не происходило) и он связывает это с возвращением его отца из тюрьмы. Тот таскает всех Милковичей на идиотские вечеринки, которые продолжают устраивать его друзья каждый божий месяц, когда Терри выходит из-за решетки. Вечеринки со шлюхами, украинской музыкой и наркотой. Кучей наркоты. На самом деле, наркоты столько, что Йен даже начинает волноваться, что Микки рано или поздно ввяжется в какую-нибудь херню – «Я большой мальчик, Рыжий. Сам знаю, как о себе позаботиться». Но сегодня Терри нигде не было видно: уехал из города с другими сыновьями за наркотой, а Мэнди (которая знала про Йена и Микки, благослови ее сердце), судя по всему, запугал брат, чтобы она провела день где-то еще. И Микки, очевидно, позвонил Галлагеру и сказал, что дома никого нет. Йен счастливо направлялся к Милковичам, чтобы наброситься друг на друга, как только они окажутся в безопасности дома Микки. Йен гордится тем, что они с Микки занимались сексом кучу раз. Бесчисленное количество раз. Так много раз, что Йен иногда задумывается: знает ли он каждый изгиб тела Микки лучше, чем своего собственного; знает ли, как заставить его таять, как заставить его прихорашиваться и как заставить его смеяться. Йен знает. Микки скучал по нему и это было очевидно, потому что не успел Йен и глазом моргнуть, как его бросили на кровать. А то, что произошло далее, совершенно точно можно назвать лучшим сексом в его жизни. Он ненавидит повторяться, но все правда к этому шло. Микки сидел на нем, прижимая ладонь к стене за головой Йена, а скрип плаката под его пальцами становился все громче с каждым его толчком вниз. Йен пытался помочь ему, двигаясь навстречу во время тихих, милых стонов Микки, когда Йен попадал в то самое место. Но он был так удивлен, будучи такой жертвой желания Микки удовлетворить его и показать, чего ему не хватало всю неделю… Он только и мог, что лежать, слушая ритмичные шлепки кожи Микки об его, пытаясь успокоить ноющие бедра парня, массируя их пальцами. И, блять, как же его унесло. Вконец унесло от того, как Микки выглядел: весь румяный и такой красивый, запыхавшийся. Улыбающийся ему своей грязной усмешкой каждый раз, когда он знал, что сводил Йена с ума, шептал ему маленькие колкости, как если бы распад Йена на маленькие частички был частью его плана. Он мог только смотреть, касаться и держать рот открытым для влажных поцелуев Микки, когда тот давал передышку своим ноющим ногам. И, черт. Йен был не в состоянии, блять, дышать, не говоря уже о том, чтобы думать – думать о чем-то, кроме глаз Микки, прикрытых веками. О чем-то, кроме того, как он смотрит на него, пьянея от влечения и о чем-то, кроме губ Микки, слишком мягких от поцелуев и укусов. Йен был пропащим человеком, в голове которого не было места ни для чего другого, кроме как для Микки Микки Микки – и он был близко, так близко, что его разум затуманило этой близостью. И следующее, что он помнил, как он уже сидел, помогая Микки двигаться вверх-вниз, обняв его за талию, прикасаясь губами к пульсирующей точке на шее Микки, беспорядочно шепча «Я люблю тебя» прямо перед тем, как излиться в презерватив, кусая шею Милковича. Движения Микки стихли. Не то, чтобы Йен это заметил из-за своего посторгазменного состояния и из-за той херни, о которой все говорят (теперь он, кстати, знал, что это правда). Он покусывает шею Микки, обнимая его за плечи и держа так, чтобы он смог дотрахать себя и кончить самому, как он обычно и делает. Но не в этот раз. Микки ужасно неподвижный и очень тихий, и Йен все еще не знает, в чем проблема, потому что не помнит. Потому что он, блять, пьян от секса и едва ли что-то понимает, черт возьми. Микки слезает с Йена и садится на кровать рядом с ним, крепко скрестив руки на груди, думая. Йен только сейчас замечает стояк Милковича, или скорее уже полу-стояк. Он поднимает голову с подушки, кладет руку на бедро Микки, замечая, какое оно холодное, несмотря на перенесенную тренировку всего тела. – Нужна моя помощь с этим? – А? – ворчит Микки, и Йен приподнимает бровь. – Не. Все нормально. – Все нормально, – повторяет Йен со сквозящим удовольствием в голосе. Он улыбается Микки, присаживаясь рядом, и начинает выцеловывать линию поперек ребер парня. – Микки Милкович отказывается? Я что, сплю? Микки не отвечает. Он даже не смотрит на Йена, предпочитая пялиться на выцветший плакат на противоположной стене, жуя нижнюю губу. Чувствуя послевкусие от секса, Йен хочет целоваться, обниматься и делать все эти штуки, но до этого не доходит, потому что Микки встает с кровати и заходит в туалет, впервые запирая дверь в присутствии Йена. Йен пристально смотрит на закрытую дверь. Из-за спермы кожа в презервативе начинает зудеть, так что он его снимает, скептически очищая себя детскими влажными салфетками, которые Микки держит в прикроватной тумбочке, и думает: ложится обратно, пялясь в потолок, пытаясь разгадать причину кислого настроения Микки. Они занимались сексом. Хорошим сексом. Лучшим сексом. Микки его целовал. Кусал. Гладил по волосам – требуя, чтобы Йен гладил его по всему телу, так, как гладит только он. Йен подчинился, потому что не мог по-другому в присутствии Микки. Йен сказал, что любит его. Йен кончил, сильно и сладко, и… Йен сказал «Я люблю тебя». Все его тело напрягается от осознания, а его глаза почти что вываливаются из глазниц. Он медленно проверяет дверь ванной (заперто, очень даже заперто, и так, скорее всего, и будет, пока Йен не решит отъебаться), проводит обеими руками по лицу и громко стонет из-за своей же тупости. И, что ж. Не то, чтобы он не думал об этом. Не то, чтобы это пришло из ниоткуда. Йен думал об этом, об этой самой вещи, и понимал, что слишком уж долго улыбается после того, как Микки отпускает шутку, или когда Микки – это неисправимый Микки; мягко ухмыляется в сторону головы Микки пока не вспоминает, что нужно смотреть вниз. Понимает, что во время секса стал намного нежнее – настолько нежнее, что они уже не трахаются, что было изначальной договоренностью – Йен осознает, что занимается с Микки любовью, крепко и одновременно ласково обнимая, вытягивая из него тихие и сладкие звуки, а не животные и грубые стоны, а его пальцы все дольше задерживаются на коже бедер Микки. Понимает, что неспособен перестать думать о нем: до такой степени, что что бы он ни делал, все сводится к о, Микки бы это понравилось и о, Микки бы над этим посмеялся.О, жаль, что Микки здесь нет, чтобы делать это со мной. И он знает, что Микки тоже о нем думает. Иногда он звонит ему перед сном и рассказывает, как один из его братьев сказал какую-то тупую херню, или приходит к нему домой и зависает с Йеном в его комнате, приносит вкусняшки, которые бы понравились Йену – такие вот мелочи. Йен знает, что он не сошел с ума. Он не знает, любовь это или нет, но если все сходится… С учетом всего сказанного, он никогда в жизни не скажет этого Микки в лицо. Он хочет. Бог, блять, знает, что он этого хочет, как он и доказал всего несколько минут назад, но он знает, что у Микки проблемы с любовью и привязанностью. Микки никогда не любили безоговорочно, как он того и заслуживает, он не знает, как это – когда ему говорят, что любят, и не знает, каково это – любить и быть любимым. А Йен знает. И он хочет это изменить. Микки дрочит в туалете. Йен это слышит, но это его не возбуждает, и как только он слышит звук смываемой воды, он садится в кровати и смотрит на дверь с ожиданием. Дверь открывается и Микки выходит, награждая его равнодушным взглядом, а затем шмыгает носом и наклоняется за боксерами, безмолвно их надевая. Йен наблюдает за ним пока тишина не становится невыносимой. – Мик… – начинает он, выпрямляясь в кровати. Микки не оборачивается: он едва ли мычит в подтверждение, повернувшись спиной и перебирая свое белье в поисках майки. – Я не… – «Ты не» что? – огрызается Микки, когда Йен замолкает, коротко глядя на него. Йен хочет сказать, что он не имел этого ввиду, но в последний момент осознает, что не может. – Иди в кровать, – говорит он вместо этого, запуская пальцы в белые простыни Микки, когда он усмехается. – Пожалуйста. Ну же. – Я не… Мне нужно быть в другом месте, – говорит Микки, надевая майку и дергая плечами под взглядом Йена. – Хуй там тебе нужно быть в другом месте. – А тебе не нужно никуда? – смотрит на него Микки. – Терри скоро придет. Он знает, что выглядит настолько же преданным, насколько и чувствует себя таковым – он ощущает это в своих опущенных плечах, опущенных бровях, в движениях своей челюсти. Он ложится обратно на кровать, тяжело выдыхая, когда его голова касается подушки. – Вот, значит, как ты будешь вести себя? Как ебаный ребенок? – Я не знаю, о чем ты, блять, говоришь, Галлагер, – бормочет Микки, и вот оно. Галлагер. Микки не называл Йена Галлагером уже очень, очень давно, и Йен чувствует, что хочет ударить себя, отмечая, что они, возможно, возвращаются туда, где все началось. К исходной точке, начиная все с нуля. – Если это из-за того, что я сказал… – Ты не можешь просто забить? – раздраженно срывается Микки, хлопая дверью шкафа и глядя на него с поднятыми бровями. – Мы можем просто… – Забей! Йен смотрит на него несколько секунд, прежде чем вылезти из кровати, проводя рукой по волосам и надевая штаны, брошенные где-то рядом с дверью спальни Микки, когда они все еще разговаривали. Йен и его длинный, блять, язык. Он останавливается, чтобы посмотреть на Микки, или скорее на его затылок, и видит, что его руки на подоконнике, а сам он задумчиво смотрит в окно. Йен тихо подкрадывается сзади и обеими руками обвивает его за талию – Микки напряженный, холодный и чужой. – Увидимся сегодня? – мурлычет Йен в его затылок, оставляя крошечные поцелуи на коже Микки, пытаясь вытащить его из этой скорлупы. Легче сказать, чем сделать, даже несмотря на то, что Йен делал это уже миллион раз: Микки отодвигается, увеличивая расстояние между их прижатыми друг к другу телами. – Не знаю, – едва слышно бормочет он. – Посмотрим. Йен смотрит на его лицо. – Посмотрим? Мы, вроде, хотели сегодня проскользнуть в кино? – Зачем вообще спрашивать, если тебе насрать на то, что я отвечу? – раздраженно и рвано спрашивает Микки, зло вытаскивая сигарету из пачки на подоконнике. Йен, по меньшей мере, шокирован, но он знает, что попытки успокоить Микки, когда он такой – бесполезны, так что он решает дать ему то, что он хочет, не задавая вопросов. – Я пойду, - говорит он тихо, сначала наклоняясь к губам Микки для поцелуя – пухлым, мягким и таким манящим. Микки чувствует, что лицо Йена слишком близко и уклоняется от поцелуя, наклоняя голову в другую сторону и шепча «Господи Иисусе…». Затем он занимает свой рот сигаретой, чтобы Йен не попытался снова. Йен убирает руки с его талии после нескольких секунд чистого шока и уходит, хлопая за собой дверью.

***

Прошла неделя. Неделя, и никаких признаков Микки: ни звонков, ни сообщений, никаких, блять, признаков того, что он вообще жив. Ничего. Йен был на грани все семь дней, гипнотизируя свой телефон и подскакивая от любой его вибрации, утыкаясь лицом в ладони каждый раз, понимая, что это не Микки. Лип продолжает издеваться над ним из-за этого, Фиона выглядит так, как будто хочет спросить его об этом. А Йен же хочет, чтобы земля под ним разверзлась и поглотила его целиком. Они с Мэнди гуляли, но гордость останавливала его от расспросов про Микки, в случае если она скажет, что Йену не все равно. Конечно, блять, ему не все равно, и он бы с радостью показал это Микки, если бы он ответил взаимностью в тот же самый момент, но сейчас у них тот самый период в отношениях («отношения» - это громко сказано), когда о связи через эмоции не может быть и речи. Рано или поздно Микки придумает какую-нибудь первоклассную причину чтобы снова его увидеть: будь то он возбужден, будь то ему скучно – все, кроме правды. Ну а пока Йен планирует с каждым днем все больше сходить с ума. Йен скучает по Микки. Скучает по тому, как обвивает его тело руками. Скучает по тому, как обнимает его сзади и, будучи достаточно высоким, опускает подбородок прямо на голову Микки, почти не вытягиваясь. Он скучает по улыбке Микки и по смеху Микки, по искоркам в его глазах, когда он смотрит на Йена, о которых он, скорее всего, даже не догадывается. Искорки, о которых Йен никогда не упоминает из-за страха, что Микки будет пытаться их скрывать. Он скучает по его шуткам, по его упрямству и по тому, как он ноет, что ему не нравится, когда Йен прижимает свою грудь к его спине в кровати – только для того, чтобы начать толкать Йена, когда тот отодвигается, притягивая его назад вплотную к своему телу. Скучает по тому, как Микки закапывается носом в шею Йена, заполняя свои внутренности его запахом. Йен даже не думал о сексе. Если бы они разговаривали, Микки назвал бы его лоховским геем-девственником или еще как-нибудь, и быстро бы выцеловывал из него всю жизнь. Йен не возражает. Короче говоря, все становится просто невыносимо. Йен лежит в своей кровати, пытаясь уснуть, в двух шагах от него раздражительно храпит Лип – это невыносимо, и он встает и сбегает посреди ночи прежде, чем успевает это обдумать. Почти моментально он оказывается под окном Микки, набирая в руку кучу маленьких камешков и запуская их в стекло, представляя, что это тупое лицо ебаного Микки. Ладно, это ложь, потому что он, блять, влюблен в Микки, в конце-то концов. Вот, он сказал это впервые, впервые даже у себя в голове: не гипотетическое утверждение, а точный ответ. Я влюблен в Микки Милковича и я знаю, что это не обернется против моей задницы. Йен слушает ритмичный стук камней и его сердце замирает с каждой проходящей секундой, пока окно остается закрытым, и в краткий миг необъяснимой паранойи он не может не задуматься: может, он проебался и это окно Терри, или окно одного из его братьев. Он считает, что если бы ему пришлось выбирать, за что ему могут надрать задницу – Микки Милкович был бы сильным претендентом. Окно открывается, и один из камней попадает Микки по щеке. – Блять! – шипит Йен, настолько громко, насколько может без риска быть избитым, в ужасе наблюдая за тем, как Микки накрывает свою щеку ладонью и смотрит на него мутными ото сна глазами, широко раскрытыми в неверии. – Прости! Ты в порядке, малыш? Микки демонстративно игнорирует ласковое слово. – Йен? – шепчет он, быстро проверяя, не зашел ли кто в комнату. Йен не должен так радоваться, слыша свое имя вместо Галлагер. – Какого хрена ты тут делаешь? Ты, блять, ебнутый или че? Он звучит так недоверчиво, что в любых других обстоятельствах Йен бы рассмеялся. Вместо этого он сглатывает, жуя губу и смотрит на лицо Микки, освещенное фонарем. – Мне нужно было увидеть тебя. Я, блять… Я хочу увидеть тебя, Мик. Микки смотрит, ошарашенно и противоречиво и, Боже, тоже кусает губу, но это выглядит намного лучше в его исполнении. – У тебя мания? – неохотно спрашивает он. – Ты пьешь свои таблетки? То, как он это говорит, заставляет Йена думать, что он беспокоился об этом: думал, заботится ли о себе Йен, в порядке ли он, и он так в этом уверен, что это ему должно быть больно, но ему не больно. – Пью, - подтверждает он с лучезарной, глупой улыбкой. – Я могу подняться? – Блять, Йен, - Микки дергает себя за волосы, грызет губу в своем стиле, выглядя так, как будто знает, что следует сказать нет – но не говорит. Он смотрит на Йена и в его глазах появляются те самые искорки, которые появляются всегда, когда он по-настоящему смотрит на Йена, останавливается, вздыхая из-за ультиматума, который ему предоставили. Впустить Йена или нет. – Мой отец спит в соседней комнате. Йен смотрит в ответ. – Я не буду шуметь. Противостояние короткое, но оно есть: Микки смотрит на Йена, а Йен смотрит в ответ, и в конце концов Микки вздыхает, прежде чем открыть окно больше, отходит от него, даже не проверяя, пытается ли Йен залезть. Йен на самом деле пытается, что намного сложнее без помощи, но он справляется, вваливаясь в комнату, почти ломая себе шею в процессе и шипя на резкое «тише» Микки, пока тот демонстративно закрывает окно. Микки даже не смотрит на него, когда поворачивается, а только пялится в пол, сложив одну руку на животе и поддерживая этой же рукой локоть другой, и потирает указательным пальцем нижнюю губу. Это еще одна вещь, по которой Йен скучал: его манеры, те, которые выдают его нервозность, или его взволнованность, или его счастье. Его любовь. – Что ты, блять, делаешь, Йен? – в конце концов вздыхает он, сведя брови, из-за чего у него под глазами залегают тени. Он его не целует и не обнимает. Это не «что ты тут делаешь», это «что ты творишь», и Йен не может перестать думать о том, что это большая разница. – Сейчас, блять, два часа утра. Ты ебнулся что ли? Йен жует внутреннюю сторону щеки. – Можно и так сказать. Мгновение Микки смотрит на него, затем тяжело вздыхает и подходит к двери, на всякий случай запирая. Медленно оборачивается и видит, что Йен не сводит с него взгляд. – Ну и, что? – начинает Микки. – Что такое? Поебаться хочешь или типа того? Потому что я не в настроении. – Ты это, блять, серьезно? – шипит Йен, напоминая себе быть тихим несмотря ни на что. Хоть Микки и делает ему больно, он не особо хочет быть причиной, из-за которой Микки надерут утром задницу. – Ты, блять… Ты знаешь, почему я здесь. Ни одного звонка? Или сообщения? Неделя прошла. – Я что, пропустил момент, когда мы стали парнем и телкой? – брови Микки взлетают и это злит Йена еще больше. – Приди, блять, в себя, Рыжий. Ты не моя ебаная мать – я не обязан отчитываться тебе, где я нахожусь каждую секунду каждого дня. – Как ты, блять, можешь так говорить? Я правда больной, потому что думал… – Что думал? – огрызается Микки, но как-то болезненно, словно умоляет Йена не договаривать. – Ты вообще когда-нибудь думаешь, Галлагер? Когда-нибудь находишь время, чтобы пожить вне своего пузыря и увидеть, как, блять, вообще работает реальный мир? – Не называй меня Галлагером, – говорит Йен, удерживая взгляд Микки на себе. – Ты же знаешь, что это меня пиздецки выбешивает. Микки удерживает зрительный контакт еще секунду, после чего опускает взгляд, в защитном жесте скрещивает руки на груди, а острые зубы блестят над нижней губой. Йен слабо надеется, что она начнет кровоточить: так сильно он ее кусает. Тогда Йен сможет целовать его лучше. – Что тебе нужно? – бормочет Микки. Это действует отрезвляюще. Йен делает два шага вперед, пока не оказывается прямо перед Микки и ждет. Микки поднимает голову и неуверенно смотрит на него сквозь полуопущенные веки. – Я скучал, - просто говорит Йен, аккуратно касаясь локтя Микки. Он в своей майке и боксерах, и это посылает тепло вниз по позвоночнику, просто потому, что он привык к такому Микки. Милкович позволяет ему касаться себя, несмотря на то, что кожа горит под пальцами Йена. – Не мог перестать думать о тебе. Ты когда-нибудь думаешь обо мне? Микки фокусирует взгляд на его губах и Йен бы позволил ему, если бы он рискнул и сделал это. Микки просто сглатывает, и затем говорит едва слышно: – Думал о тебе… – усмехается он, но так легко, что поток воздуха едва ли сможет побеспокоить перышко. – Даже отвечать не буду. Йен улыбается ему, так тепло, что он хочет себя стукнуть. Он быстро наклоняется, но боль приходит медленно: Микки мягко уклоняется, подставляя Йену щеку, а глаза приклеены к какому-то плакату на стене справа. Йен ему позволяет, выдыхая в сторону лица Микки. Он опускает голову, давая ему место, и Микки отходит, потирая обеими руками глаза. Йен скрещивает руки на груди. – Думал об этом? – О чем? Он знает. – Если я скажу, то ты ударишь меня по губам, – легко улыбается Йен, наконец, из-за него. На этот раз Микки смотрит. – То, что я сказал. Ты знаешь. Микки сжимает губы, и Йен знает, почему: потому что его нижняя губа дрожит. Он наблюдает, как Микки садится на край кровати, но не идет за ним: он дает ему пространство, прижимая свои руки к груди как можно крепче, чтобы ненароком не протянуть их к Микки. – Не знаю, о чем я, блять, думал, - выдыхает он с опущенными плечами, прижимая руку к губам, пытаясь спрятать их дрожь. Йен видел это достаточное количество раз, чтобы знать наверняка. – Думал о тебе, для начала. Ты это знаешь. – Этого достаточно? Микки снова прячет лицо в ладонях, выпуская дрожащий, неровный вздох – тщетная попытка успокоить себя. Йен делает два медленных шага вперед, не доходя до Микки и наблюдая, как он вдавливает пальцы в кожу, ладони в глазницы и толкает себя к краю, чтобы заговорить. – Зачем ты взял и сказал это? – Микки дышит, пытаясь одновременно выпустить влажный смешок, но звучит это жалко, и это бьет Йена прямо по сердцу. – Нам было так хорошо… Все было так хорошо. – Я не сказал это для… для того, чтобы все разрушить, я сказал это, потому что… – Йен останавливает себя, заставляя несколько раз глубоко вдохнуть. Он слишком громко говорит. – Я сказал это, потому что имел это в виду. Микки вздрагивает и через желудок Йена словно проходит пуля. – Не говори так, блять. – Я же не могу забрать свои слова назад, м, Мик? – говорит Йен и его собственный голос сотрясает все вокруг. – Не так, блять, это работает. – С каких это пор ты знаешь, как это работает? – Ты научил! – шипит Йен настолько громко, насколько можно. – Я знаю это благодаря тебе! Микки, я лю… – Господи! – стонет Микки в свои ладони, а его плечи дрожат от напряжения. – Ты намеков не понимаешь, Галлагер? Йен садится рядом с ним, перенося свой вес в колени, смотря прямо перед собой. Микки все еще прячет лицо в ладонях и не двигается. Йен медленно сглатывает, смотря на ладони. – Ну и? Это конец? Микки шмыгает, у него заложен нос и голос звучит влажно, когда он говорит. – Я не хочу, чтобы это было концом. Йен вдавливает ногти в свою руку, борясь с желанием заключить Микки в объятья. Он звучит так слабо и так отчаянно, и Йену это не нравится. – Это не обязательно должно быть концом, – говорит он, звуча настолько же успокаивающе, насколько хорошо он справляется с дистанцией между ними. Между ними никогда не было дистанции. – Я просто не знаю, достаточно ли этого теперь. Микки молчит. – Можешь дать мне больше? Что-то в этой просьбе сотрясает весь дом, потому что плечи Микки дрожат, когда он неровно выдыхает, а на мешках под глазами появляется влага. Мало, но она есть. – Я не знаю, – шепчет Микки, и Йен понимает, что это не имеет ничего общего с потенциальным убийцей, который крепко спит в другой комнате. – Я хочу, чтобы все было как раньше. – Что? Никакой связи? Никакого меня, открывающего свой тупой, блять, рот? – спрашивает Йен и тянется к Микки, мягко проводя пальцем под глазом Милковича. – Не плачь, малыш. – Малыш, - усмехается Микки, но его пальцы обхватывают запястье Йена, задерживая его руку на своем лице. Микки шмыгает носом и не спеша придвигается ближе, позволяя Йену положить ладонь на его затылок, гладить его по волосам и массировать голову большим пальцем. – С каких пор ты называешь меня малышом? Йен думает над ответом, но Микки смотрит на него, и его мысли путаются. – Хочешь, чтобы я ответил? Микки сглатывает, но ничего не говорит. Он смотрит на Йена – на его глаза, на его рот, на нос, на двигающийся кадык, и Йен смотрит на него в ответ. Все, что он видит, это Микки – любовь всей его жизни, его малыш, его возлюбленный – и если бы он не был уверен, что получит за это по яйцам, он бы сказал это вслух миллион раз. Когда Микки заговаривает, он звучит удивленно. – Почему? – Чего? – Почему ты… – его горло сжимается, и он замолкает. Йен молча смотрит на него, поглаживая скулу Микки большим пальцем, чувствуя какая она влажная и жесткая. Он не договаривает, но Йен знает. – Ты издеваешься? – смеется он, ласково и мягко, и Микки снова жует губу: нервничает. – Поэтому ты с ума сходишь? Тебе список составить? Микки не смеется. – Что ж,– тихо начинает Йен, прочищая горло. – Для начала, я люблю то, какой ты упрямый. Иногда за это хочется выбить тебе зубы, но… – он делает паузу, пока Микки хрипло смеется себе под нос. Сердце Йена наполняется солнечным светом. – Я люблю это. Люблю, когда ты смущаешься из-за меня и пытаешься спрятать свое лицо, чтобы я этого не видел. – Пошел ты, понял? – бурчит Микки, но покрасневший кончик носа говорит обратное. – Боже, я люблю… – Йен пытается думать, но не может. Есть кое-что, что бросается в глаза, и сейчас он это замечает. – Я люблю твои глаза. Думаю, твои глаза – самые красивые из всех, что я видел. Самые красивые, блять, глаза. Микки отворачивается, закусив губу, услышав это. – Я люблю… - снова начинает Йен, но не договаривает, потому что Микки обхватывает его лицо обеими руками и целует: сладко, жадно и нежно. Йен всхлипывает, потому что он скучал по этому, потому что прошла чертова неделя и это все, о чем он думал: о том, как время останавливается, когда он целует Микки, как электрический ток проходит сквозь него каждый раз, когда Микки застенчиво проводит языком по его нижней губе. Когда он отодвигается, Микки прикасается лбом к голове Йена, а теплые слезы переходят на его кожу так, словно они – одно целое, и Йен в это искренне верит. Он снова проводит пальцем под глазом Микки, позволяя ему выпустить все и позволяя привыкнуть к этому чувству. И затем, тихо, впервые настолько тихо, Микки произносит: – Скажи это еще раз. Йен наблюдает за ним – наблюдает, как он смотрит сквозь тяжелые веки; ждет и смотрит на его крошечную щель между губами, на брови, нахмуренные словно в ожидании отказа. Когда же он поймет? Сама идея не любить Микки со всем, что у него есть, немного сводит Йена с ума, а если совсем честно – это абсурд, это просто смехотворно. Микки чувствует его шок. Он кладет свою руку на руку Йена, ту, что на скуле, тихо втягивая носом. – Скажи это еще раз. И Йен говорит. – Я люблю тебя, – произносит он, смотря, как глаза Микки закрываются на эти слова. – Я люблю тебя, – говорит он снова, тихо, потому что это должен слышать только Микки. Только Микки должен это усвоить, только Микки должен в это поверить и расцвести. – Я схожу по тебе с ума, - говорит он для разнообразия и Микки смеется ему в кожу, цыкает и умолкает. Йен не удерживается и целует его снова, тихо и медленно. Он снова шепчет «Я люблю тебя», и он может сказать это еще миллион раз, потому что слова ничего не значат. Йен знает, что чувствует в груди по утрам, когда просыпается рядом с Микки и видит его, сонного и сердитого, купающегося в лучах солнца. Он знает, что чувствует, когда видит его на публике и, несмотря на отсутствие возможности коснуться его, он так глупо и чрезвычайно горд, что это наполняет все его тело. Он может сказать это и еще кучу вещей, но если Йен никогда не сможет заставить Микки увидеть, что он делает с его сердцем, с его мозгом, с его внутренностями… Он считает, что это будет так же бессмысленно. Но Микки ложится с ним, пряча лицо в его шее, прося сказать это еще раз на протяжении всей ночи. И Йен думает, что видит это и в Микки тоже.