when i die

Иногда я задаю себе вопрос: сколько времени я в этом безумном мире? Я давно забыл о возможности выхода в интернет, о том, что можно смахнуть вкладку на телефоне и посмотреть дату. Я давно забыл о том, что можно беззаботно скитаться по улицам города. Теперь я скитаюсь один, но с единственной заботой — выжить. Зачем-то задержаться в этом ненормальном мире, кишащем мертвецами, и попробовать наладить связь с чем-то таким же естественным, каким оно было раньше. Только есть одно но: мир изменился и далеко не в лучшую сторону. Мы отнюдь далеко не те, кем были раньше. Всё, на что мы опирались — конституция, власть, законы — всего этого больше нет. Есть только одни законы, подчиняясь которым, ты имеешь место быть. Или хотя бы уйти с достоинством. А впрочем и это сошло на нет. Законы дикой природы. Где ты либо убиваешь, либо становишься жертвой. По-прежнему слабым крышка. И прежде чем на рассвете распахнуть глаза тебе не мешало бы прочитать эту мантру себе. Чтобы не забыть где ты находишься и кем стал. Ты просто умираешь, просто становишься свежим мясом для диких тварей, которые ещё какой-то год назад были людьми, имеющими свои семьи, работу, счастье. Быть может и не год. Быть может кто-то из них, кто сейчас заприметил тебя как новую добычу — стал тварью пару минут назад. Так что стоит мне превратиться прямо сейчас из человека в мешок с кровью, мясом и костями? Иногда я задаю себе вопрос: сколько времени я в этом безумном мире? Но немного поразмыслив, сам отвечаю на своей же вопрос: я жил в нём всегда.

***

Он появился именно в тот момент, когда я не ждал помощи. Когда я абсолютно перестал верить в Бога и уповать на его помощь. Когда я посмотрел в глаза смерти. Да, этот сукин сын спас мою задницу. Первый живой человек за последние месяцы. Я не буду разбираться: знак это свыше или чёртова случайность, но этот парень явно из обезумевших, раз вытянул меня из места, кишащего мертвецами. Я не знаю о нём ничего. Он просто всегда идёт по правую сторону от меня и прикрывает, когда это необходимо. Помогает мне окончательно не свихнуться — по его словам. Но только от его чрезмерной болтовни мне становится ещё более тошно. Я не знаю о нём ничего. Он представился просто: «Джей-кей», - и если здесь остался хоть кто-то, кто может представиться тебе — поверь, ты уже чем-то да спасён. Я компенсировал себе его присутствие рядом только этим. Но за этот месяц этот «малыш» однако неплохо проявил себя. У него меткий глаз и даже без пуль в стволе он метко пробивает головы ходячим всем, что только попадётся ему под руку. Мной это было сочтено за хорошую поддержку. Глупо было бы полагать, что мы остались бы в городе. Атланта теперь — Богом забытое место. Ночевать приходиться в загородных домах. Одна ночь — не больше. Чем меньше будем задерживаться, тем быстрее придём к цели. - С кем ты разговариваешь? - у Джея кудрявые тёмно-каштановые волосы. Я не знаю зачем обращаю внимание на этот факт. Но под жёлтым светом свечи видно, как с ещё большей силой завились его волосы. - По рации. Каждую ночь и на рассвете ты говоришь с кем-то. Не спорю, я пытался подслушать, но провально, если честно, - он чешет затылок и откидывает в сторону одеяло, до сих пор сохранившееся в этом доме, - Юнги, мы идём с тобой уже месяц вместе. И всё это время я не знаю куда. Я просто иду за тобой. Ты поддерживаешь с кем-то связь? Мы идём к людям? Потирая переносицу, я усаживаюсь на пол. Глаза щиплет от желания закрыться. Но сон категоричен. Я вдруг резко задумался о том, что было таким очевидным всё это время. Ни разу за месяц я не посвятил его в свои планы, ни разу не указал ему маршрут. Он просто шёл всё это время за мной, куда бы я не сделал шаг. Я вдруг резко поймал двойственную мысль: либо этот парень не в себе, либо же ему абсолютно плевать к чему приведёт его эта дорога. Даже если она ведёт в логово зверя. - Мы идём к людям. Около четырёх месяцев назад я и наша группа попали в окружение ходячих. Всё кишело этими тварями. Я остался по другую сторону здания — мне нужно было просто взять сумку с оружием и вернуться обратно. Но я не успел. Ходячие просто прорвали круг, и всё, что мне оставалось делать это бежать, - лестница из воспоминаний неожиданно прорубила во мне поток холода по телу, - с тех пор я один. - Они бросили тебя? - Джей кутается в свою толстовку, которая по рукавам пропитана кровью. Уже не разобрать чья она. - Нет. У них просто не было выбора. Рик не мог рисковать так сильно. - Рик? - Рик Граймс. Шериф. Главный в нашей группе. Это с ним я связываюсь. Сейчас они огородили стенами одну тюрьму, где можно жить. Хотя бы пока. За это время мы поменяли много мест жительства. Сначала разбили лагерь около леса, затем ушли в центр по контролю заболеваний. Чёртов фрик, он взорвал себя вместе с центром, - я лишь горько усмехнулся вспоминая начало, - затем шоссе, тупик. А после ферма. Место, которое будто бы не тронула эпидемия. Но и оттуда пришлось бежать, сломя голову. Джей слушал даже когда свечу потушил ветер с приоткрытой форточки. Мне показалось, что далеко не место жительства, к которому мы идём, привлекло его в этой истории. Я чувствовал его взгляд, даже когда не смотрел на него. Мы остались на втором этаже брошенного дома в полной темноте. Впервые он спрашивал, я отвечал. Впервые его вопросы имели продолжение в моих ответах. - Я не уверен, иду ли я в правильном направлении. Идём ли мы в правильном направлении, - я медленно поднял на него взгляд. В темноте я разглядел лишь только очертание его левой стороны лица, освещаемой слабым светом луны из окна, и серебряный тонкий браслет на руке, - но я иду по следам Рика Граймса. - Впервые вижу такое стремление человека оказаться в тюрьме. Я ничего не ответил. Видимо, это была шутка. С чем у него всегда было плоховато. Отнюдь я знал его не настолько близко, чтобы оценивать чувство юмора. Я смотрел на него, прижимаясь к холодной стене, поджимая под себя колени. Я снова не смокну глаз и этой ночью. - Юнги. Я никогда не спрашивал. - Ложись спать. Сегодня без вопросов. - Что с твоей семьёй? Где-то посередине грудной клетки закололо. Нет, спустя столько времени, что ты провёл в мире сошедшем с ума, в мире, где — смерть превышает приём пищи (какая забавная аналогия), ты привыкаешь к постоянным потерям. Ты видишь смерть уродливую, с хлыщущей кровью и внутренностями наружу. Ты видишь смерть в движении. В мире, где выживает сильнейший, ты привык. Привык к любым колкостям. Но по-прежнему, колкость в сердце как в первый раз — тормозит остальные процессы. Я не сошёл с ума. Я, видимо, где-то на границе съезда с катушек, но граница — не за пределами. Я стою ровно на красной линии. Лестница из воспоминаний парализует меня изнутри. - Погибли. Как и у большинства. - Они успели обратиться? - Они пустили себе в головы пулю. Одну на двоих. Смотря в пустоту, я видел их лица. Я видел отца, видел его трясущуюся руку, которая протягивала мне пистолет и взгляд матери просивший лишь об одном: не дать им стать живыми мертвецами. Я слышал как громко захлопнулась за мной дверь, как я упал на колени и зарыдал в рукав рубашки, пропитавшейся кровью родителей. Я слышал громкий выстрел и почувствовал пустоту в минус два родных человека в сердце. Они лежали на полу вместе, с пробитыми одной пулей висками и сцепленными вместе руками. Нет. Видимо, веру в Бога я потерял гораздо раньше. Я потерял её ровно в тот момент, когда лишил себя возможности исполнить последнюю просьбу родителей. Это был единственный мой шанс. Единственный шанс отпустить их, не позволив посторонней боли коснуться меня. Я бы просто был честен с ними. - Мне очень жаль, Юнги. Его холодная рука коснулась моего запястья откуда-то извне. Ледяная. - Брось это! - я отдёрнул руку, - Оставь свою жалость для кого-нибудь получше. Он уснул под утро. Лёжа на полу, я всю ночь смотрел в освещаемое тусклой луной окно и поглядывал за тем, как, ворочаясь на диване, Джей кусал свои губы, устремляя взгляд в потолок. Я подумал, почему я никогда не говорил этому парню о своих планах, почему никогда не говорил ему о возможном месте спасения. Быть может я был уверен, что со мной он не дойдёт? Рано утром, когда веки его сомкнулись, я вновь уходил на крышу, чтобы связаться с Риком. Перед уходом я глянул на Джея. Все губы его были искусаны, в крови.

***

Удивительно тихо. Весь загородный район домов был покрыт удивительной тишиной. Конечно, тишина это самое что ни есть логичное после ухода людей, однако всё прошлое время она была холодной, дышащей в спину ледяным своим дыханием. Сейчас на пару с этим обезумевшим парнем, я заметил, как шуршание жёлтых листьев под ногами Джея медленно, но верно входило в мою слуховую привычку. - Я долго искал свою семью, - его голос был тихим, совсем подавленным, - я несколько раз возвращался в Атланту и оставлял им послания на случай, если они вернутся за мной. Потому что несмотря на то, что я не мог найти их, следов их смерти также не осталось. Я усмехнулся. Не знаю к чему был этот жест. Это было похоже на лёгкую зависть. «Следов их смерти также не осталось». - Да ты счастливчик, Джей-кей. Уж лучше так, чем видеть их с пробитыми головами, верно? - Я нашёл их спустя пару месяцев, - он сплюнул в сторону, я укусил себя за щёку изнути, - живых. Я, мой брат и родители. Ты знаешь, Юнги, пока мы строим планы, Бог смеётся над нами. - В таком случае у него хреновое чувство юмора, скажу я тебе. Я посмотрел на Джея. Укусы на его губах затянулись тоненькой плёночкой, под которой запёкшаяся кровь придавала губам насыщенный оттенок. Я смотрел на него и под рёбрами вновь закололо стеклом, когда за его плечами я не увидел ни его брата, ни родителей. Я всё понял и не хотел слушать продолжение. Джей не хотел больше говорить. Это до ужаса грустная картина. Я приоткрыл рот, чтобы вдохнуть побольше воздуха. Тяжело дышать полной грудью, когда в ней сквозит дыра. Дыра невосполнимых потерь. Я будто бы видел на его спине кучу шрамов, незатянувшихся. На спине, за которой больше не было никого. Дальше мы шли молча. Каждому было что сказать, но вслух сказанные словами мысли могли бы прозвучать слишком громко. Это человеческая истина: многие мысли создаются только лишь для того, чтобы остаться немыми. Как только ты приводишь их в режим слов, они закапывают тебя вместе с ними. Ты платишь острой болью как только переводишь их в другие единицы. Джей сегодня на удивление был молчалив. Он впал в размышления сразу же после своего рассказа в пару предложений. Казалось, будто его окутала неумолимая тоска по прошлому, но я уже ничем не мог ему помочь. Звери в природе не помогают словами друг другу. Только могут друг за друга рвать плоть и приносить к носу кусок мяса, чтобы помочь выжить. Увы, граница между людьми и зверьми практически стёрлась. Чёрт его знает, сколько прошли мы этим днём. Все расчёты я подсчитываю вечером. А теперь. Вечер укрылся за серым туманом. Мы шли по рельсам, по пустынным трассам и не раз пытались завести какую-нибудь даже совсем дряхлую машину. Но всё тщетно. Глупо было бы полагать, что эти машины после их первых хозяев так и остались целыми и невредимыми. Помимо вышебленных мозгов на лобовых стёклах, капотах, крови на кожаных сиденьях, в них ни черта не осталось бензина. Однако Джей нашёл кое-что поинтереснее для себя. - У Дэрила такой, - махнул я бутылкой воды в сторону арбалета в его руках, опираясь уставшей спиной о машину, - он из нашей группы. Тот ещё засранец, но стреляет метко. Зачем он тебе? Тут нужен опыт, мало ли… Что-то резко промелькнуло возле моего носа и где-то справа раздался звук схожий с тем, будто бы что-то с силой пробило кору дерева. Я сглотнул воду и повернул голову в противоположную от Джея сторону. Ходячий с пробитым насквозь черепом лежал лицом вниз, демонстрируя с какой точностью остриё стрелы пробило его затылок. - И как ты только жив до сих пор, - усмехнулся Джей. - Понял, - кивнул я и вдруг обнаружил, что машинально схватился за рукоять пистолета. Я же говорил, что этот малыш хорош. Мы пришли к следующей деревни когда уже смеркалось. Около когда-то жилых домов бродило приблизительно с десяток ходячих. Джей поднял арбалет. - Прекрасное начало вечера, - констатировал он, заряжая оружие стрелой. - Не сейчас, - я пальцами коснулся конца арбалета, тем самым останавливая его. - Будешь смотреть? - в недоумении обратился ко мне Джей. - Побережём силы. Тем более стрел у тебя не так уж и много. - А что, так можно было? Иногда я не узнаю себя. Ещё не так давно я, завидев где-то вдалеке одно несчастное сгнившее тело, уносил ноги как можно скорее. С опытом понимаешь, как чертовски устал и десяток ходячих вдалеке кажутся тебе просто кучкой черепах. Мы решили идти в обход. Первые три дома оказались полностью пустыми. Четвёртый настолько сильно был пропитан трупным запахом, что дальше порога мы и не сунулись. Джей побрёл дальше. И спустя некоторое время я услышал крик. Осточертело слышать своё имя только в таких случаях, когда первое, что приходит на ум — смерть. Ты мысленно готовишься к самому худшему. А в конце что? В конце Джей в руках с банкой арахисовой пасты стоит посередине на удивлении чистой кухни и улыбается так, будто всё это время — бессмысленная комедия. Глупая, с мерзким чёрным юмором в сюжете. - Да пошёл ты в задницу со своей арахисовой пастой, - опираясь о ствол винтовки, что всё это время дружно путешествовала со мной за спиной, я присел на стул, резко выдыхая. - Ты испугался за меня. - Хрена с два. - Это был не вопрос, - засунув кончик пальца в рот, он слизывает с него остатки пасты, - хочешь покажу насколько успешно наше положение в данный момент? Я посмотрел в окно. Пара ходячих прошла мимо оградки «нашего» дома. Джей, не дожидаясь моей ответной реакции, открывает маленький холодильник сверху кухонного гарнитура, вдоль и поперёк заставленного маленькими баночками пива. С большим дополнением — его искусанные губы разошлись в счастливой улыбке. Я лишь усмехнулся и помотал головой. - Шутишь? Или решил травануться? Тогда не втягивай меня. Я выберу скорее пулю в лоб, чем сдохнуть от прокисшего пива в апокалипсис. Когда ты в последний раз видел работающий холодильник? Бог ты мой, только представить. Джей не говорит ни слова. Лишь проводит рукой по стенкам холодильника, а после касается ладонью моей щеки. - Холодно? Сколько раз мне нужно отдёрнуть его руку от своего тела, чтобы он наконец вразумил, что это далеко не то, в чём я нуждаюсь? - Он на батарейках. И они ещё живые. А срок годности даже не истёк. - Вешай лапшу на уши кому-нибудь другому, окей? Джей достаёт банку пива, поворачивает её нужной стороной и тычет мне сроком годности в лицо. - С удовольствием. Только тут больше никого, кроме тебя и меня. Кажется, срок годности выходит в следующем месяце. - Ну да, это в корне меняет дело, - мне не остаётся ничего, кроме как закатить глаза и взять эту несчастную банку пива. Если честно, я был рад этому. В мире, когда не приходилось выживать и бороться за каждую крошку хлеба, существовало так много способов уйти из реальности — десятки бутылок алкоголя на прилавке в магазине, сигареты, а кому-то и вовсе было легко, словно по щелчку пальцев, достать что-то намного действеннее, чем обычная травка. А сейчас, когда рвёшься из своей кожи вон — не можешь даже уснуть нормально, отключить на пару часов мозг, который вот-вот также начнёт плесневеть, как у этой парочки ходячих за окном. Ты нуждаешься хотя бы в мизерном лекарстве от боли. Не то чтобы спать с закрытыми глазами. Джей состряпал ужин из «вечных» консерв, найденных в том же шкафу пачек чипсов, банкой арахисовой пасты и десяти банок пива. В доме был камин, порядком заросший паутиной, которая мигом погибла, стоило распаленному огню коснуться её. К слову, этот дом всё больше и больше походил на ловушку. В ванной стоял бак, заполненный наполовину водой и каждому из нас хватило ровно на то, чтобы смыть с себя хотя бы недельную грязь. Что уж там говорить о смытии своих грехов. - Для апокалипсиса совсем неплохо, - заметил я, потирая рукой мокрые волосы, взглядом указывая на стол. Каждому досталось еды ровно столько, сколько было отведено. Я допил свою последнюю банку пива и меня начинало клонить в сон. Тело медленно охватило приятное тепло, я почувствовал запах никотина и мне до чёртиков захотелось закурить. Как давно я бросил это дело? И когда в последний раз видел сигареты? В любом случае уснуть я не мог по двум причинам. Первая была проста и незаурядна: я не мог проспать сообщение от Рика. Каждый мой шаг может стать ошибочным. К тому же этот парень, который сейчас раздирает зубами свои ранки на губах — идёт за мной. Нет, не то чтобы во мне просыпалась совесть и ответственность за него. Я просто не хочу резко стать одним из тех, кого за его спиной будет не хватать. Мы придвинули диван к камину, а в шкафах нашли пару мужских ветровок на один-два размера больше нас самих. Джей откопал где-то чёрную клетчатую рубашку, сказав, что точно такую же когда-то дарила ему его мать. - Не время для соплей, - горько ответил я и достал свою помирающую зажигалку, восполняя ассоциациями желание закурить. Я слышал, как пару раз Джей шмыгнул носом за моей спиной, а после присел рядом. Его голова вдруг неожиданно оказалась на моих коленях. Он устремил свой взгляд в потолок, пока я щёлкал сходившей на «нет» зажигалкой. - Что ты будешь делать дальше, Юнги? - пальцами он потянулся к своим кудрявым волосам. - О чём ты? - Когда я умру. Что ты будешь делать? Я перевёл свой взгляд с искры, которая подавалась язычком зажигалки, на него. Его черты лица вдруг показались мне нежными, совсем ещё детскими, несмотря на достаточно крепкое телосложение. Его взгляд был пустым, он приподнимал уголки губ и открывал вид на неглубокую ямочку на щеке. «Когда я умру».Эти слова остались у меня без необходимого анализа в голове. Я вновь поймал себя на мысли, что на моих коленях большой ребёнок. Я ничего о нём не знал. Даже имени. «Джей-кей» - наверняка всего лишь слабая попытка забыть себя прошлого, покончить с прошлым «Я» навсегда и замести следы, чтобы не возвратиться вдруг обратно и не пережить всё заново. Свет от огня в камине падал не его лицо, и я видел как в уголках глаз слабо собирается первый слёзный слой. Большой ребёнок. Он по-прежнему боится остаться один, лишиться последнего человека, кто хотя бы просто может дышать, кто хотя бы ещё просто заполнен живой плотью. Ни мёртвой, ни сгнившей. Его пальцы подрагивали, пока он перебирал свои волосы. Он боится. Боится этого большого мира, боится по-прежнему столкнуться один на один со смертью и, вероятнее всего, наконец задумался о том, что завтра для него просто может не наступить. «Когда я умру» - зазвенело в моей голове. Я сглотнул, сжал в своей руке покрепче зажигалку, вдохнул воздуха побольше и вновь распалил искорку на долю секунды. Задрожать — это последнее, чем может подвести меня мой голос. Взять и задрожать. «Когда я умру»». - Когда ты умрёшь, я просто продолжу свой путь. Продолжу то, с чего начал. Как с тобой, так и без тебя. Путь был моей целью с самого начала. Ты — нет. На секунду он замер. Я перестал ощущать то, как вздымается его грудная клетка, и подумал, глядя на его наливающиеся слезами глаза: а что если это «когда» наступит прямо сейчас. Он хотел слов мягких, тёплых. Он хотел услышать хотя бы чей-нибудь голос, который скажет ему о том, что он безумно нужен этому миру. Нужен Здесь. И мне не жалко слов. К тому же я соврал. Соврал ему осознанно. Вопрос в другом: смогу ли я обеспечить ему этими словами счастливый конец. Он засыпает на моих коленях, не заметив, как одна слеза пробилась через ресницы и прошлась дорожкой вниз по виску. Хотел бы я для него больше дней? Так вот уснуть я не мог по двум причинам. И вторая заключалась в том, что я и сам не был уверен, наступит ли завтра.

***

Всё следующее утро я обдумывал его вопрос и мой ответ. Я думал о правильности сказанных мной слов и не приходил к умозаключению лучше, чем оставить всё так, как оно есть. Я же говорил — помочь ему мне нечем. Для начала он должен повзрослеть. Нет, повзрослеть — не значит начать бриться, закончить школу или наконец научиться использовать контрацептивы. Этому парню уже примерно немного за двадцать. Дело не в этом. Повзрослеть — значит привыкнуть к миру, каким бы грязным и скотским он не был. Привыкнуть и больше не тратить ни свои нервы, ни свою энергию на то, чего либо не существует, либо не имеет большого значения. Так много вещей не нуждаются ни в наших комментариях, ни в нашем мнении. И если привыкнуть к этому так, как оно должно быть — ты имеешь все шансы. Все шансы даже если не на жизнь, то на борьбу точно. Если можешь бороться, значит сможешь обеспечить себе жизнь. Вопрос лишь в том, нужна ли она тебе. Днём мы приняли решение оставаться на месте максимум дня на три. Этот дом неплохо обустроен, к тому же на заднем дворе мы нашли чистый колодец — ходячим было бы сложно пробраться в него через колючую ограду, пускай и порванную. Мы сделали вывод, что не так давно здесь ещё оборонялась какая-то группа людей: в одной из нижних комнат была дыра размером с меня, если присесть на корточки. Дальняя и комната вовсе порядком сожжена, но в целом дела обстояли не так уж и плохо, учитывая положение вокруг. Нам было нужно буквально пару дней, чтобы восстановить силы и вновь продолжить путь. До тюрьмы оставалось совсем ничего. И я будто бы поверил в то, что действительно могу выжить. - Расскажи о тех, с кем ты выживал всё это время. До меня, - держа оружие в руках и опустив ствол к земле, мы медленно плелись вдоль улицы квартала в поисках возможного оружия или даже машины. Пускай это и безнадёжно. Джей не заикался о вчерашнем разговоре. По его лицу я не мог понять насколько правильно он расценил мою мысль. Я просто хотел, чтобы он не думал, чтобы в этом грёбанном мире можно привязаться к кому-то. Каждый проходил через это. Каждый пожимал плоды сделанного. Я закусил щёку изнутри. - Это хорошие люди, Джей. Мы прошли через многое. Намного больше, чем когда-либо, - и вновь внутри меня расстелилась лестница из воспоминаний, края её упирались мне в рёбра, - Но также многих потеряли. Он шёл рядом. Вокруг было настолько тихо, что я слышал отдалённо его дыхание. Быть может это было мнимо. - Когда мы впервые потеряли своих людей, внутри была пустота. Каждый из нас возлагал вину их гибели на себя, каждый указывал пальцем на себя и в какой-то момент мы стали помешанными на смертях. Каждая новость ассоциировалась с этим, каждый шорох. Это было невыносимо, - я сжал рукоять пистолета сильнее, - и когда мы впервые потеряли ребёнка… Я запнулся. Вдруг неожиданно нажал на больное. Что-то закровоточило внутри меня, сжалось, и я остановился. Края лестницы из воспоминаний раздирали меня подобно ходячим изнутри. - Её звали София. Совсем ещё ребёнок. Она обронила игрушку в лесу, и мы до последнего надеялись. До последнего надеялись, что она жива. Чёрт! - я снял пистолет с предохранителя и стал высаживать одну пулю за другой в ржавые баки, от которых разлетались камни и царапали крыло сгоревшей машины. Я держал палец на курке и безостановочно сокращал его в новом выстреле. Меня рвало на части снова. Каждый раз, когда лестница из воспоминаний подходила к моему горлу — я был больше не в силах контролировать эту боль, терпеть её. Это безумие. Безумие. Я вышвырнул пистолет из рук и с силой ударил ногой ржавый бак, будто бы в нём всё то, что я так старательно хочу уничтожить в себе — чувства. Чувство жалости к этому несчастному миру. Чувство желания остаться в живых. Я ведь уверен, всегда был уверен, что вырубить в себе функцию чувствовать — значит, жить гораздо проще. Не так ли? Я вновь и вновь продолжаю колотить этот ржавый бак, и чьи-то на этот раз тёплые руки касаются моих плеч, а после чьё-то тело вплотную прижимается к моей спине. - Юнги, хватит, - он жалостливо просит меня, шепчет в область шеи, и я спиной чувствую как тарабанит его сердце. Как действительно живое сердце боится. Боится всего этого безумия. Меня отпускает с полуоборота. Я опускаю взгляд на свои руки, сжатые в каменные кулаки и пытаюсь найти в своей голове именно себя. Ни кого-то другого, лишь себя. - Прошу тебя, хватит, - молит Джей, прижимаясь губами к моему затылку, накрывая медленно мои сжатые в кулаки руки. «Большой ребёнок» - пробежало в голове. - Не смей. Не смей привязываться ни к кому, пока чувствуешь запах смерти, - я выплёвываю слова вместе со слюной, - не смей любить никого, будучи не уверен в том, что сможешь уберечь этого человека от неё, слышишь. Я замолчал. Джей также молча прижимался ко мне сзади. Его бешеное сердцебиение могло бы запросто пробить меня насквозь — настолько его сердце боялось. Затылком я чувствовал его дыхание, дрожащее дыхание. В нескольких метрах впереди показалась кучка ходячих, пришедших на звук выстрелов. Я выдохнул и вновь резко вобрал в себя морозный осенний воздух, обжигая лёгкие, стоило Джею резко развернуть меня спиной к тварям. Его губы тёплые. С привкусом крови. Он медленно прикоснулся ими к моим, прижался что есть силы, схватив меня за воротник ветровки, и с силой оттолкнул в сторону, заставив меня упасть спиной на капот той самой ржавой машины. Его раны на губах вновь открылись. Душевные медленно затягивались, и он продолжал плющить череп каждой гнилой твари прямо сейчас, на моих глазах, лезвием топора. Пачкаясь в новой крови. «Когда я умру. Что ты будешь делать?»

***

Кто бы мог подумать, что когда-нибудь кто-либо будет растягивать меня посреди мёртвого мира, в заброшенном доме, на единственной чистой кровати. Руки Джея повсюду. Его пальцы повсюду. Во мне, на моих бёдрах и одновременно на моих губах. Его губы на моих губах, руки уже на моей спине, губы на моей шее — не разобрать. Его так невозможно много и так одновременно мало. До нехватки дыхания. Вероятно, никто из нас толком не понимал что происходит. Это похоже на предпоследнюю стадию отчаяния либо на последний глоток воздуха: кто как разберёт. У Джея подрагивают губы. Я видел, я чувствовал через обжигающую лавину ощущений от его касаний, как его трясёт изнутри. Я никогда не позволял ему. Я никогда не позволял ему дотрагиваться до меня. Утешать меня, не позволял собирать все мои мнимые слёзы в кулак и впитывать их в себя. Он делал это впервые. Он касался меня впервые и также чувствовал. Мы молчали и лишь мои беспокойные стоны скатывались по стенам вперемешку с его дыханием. Его пальцы медленно, а порой грубо растягивали стенки внутри меня. Я чувствовал, как его тёплая ладонь, касаясь моей кожи, оставляла на ней характерные отпечатки, двигаясь следом за пальцами. Его дыхание проходилось по моему затылку, губы оставляли холодящие от слюны следы на коже, а кончики волос пробегались по моим плечам. Он прижимался к моей спине вновь бешеным сердцебиением, ускоряясь в пальцах. В ту ночь он боролся с собой внутри. Он боролся с чувством неопределённости, когда царапал мою кожу, а после целовал её, исцеляя. Он с болью врывался в меня, а после хватался за спинку кровати и сдерживался. Он целовал до крови, а после лечил своей слюной. Он сжимал мои запястья до синяков и ссадин, пока я сжимал его волосы у корней, оттягивая. Глубоко, с нажимом целуя. Он боролся с этим пагубным чувством, пытаясь спросить у себя самого: с каким чувством ему провести последний день жизни, если завтра не наступит. Я гладил его по спине, пряча все возможные слова за толстыми стенками своей груди. Я гладил его по лопаткам, вжимая в себя. Гладил по вспотевшей шее, кусая подбородок. Я опускался ниже и целовал его подрагивающие в оргазменных судорогах бёдра, ловя исходный стон, слетающий с его губ. Он задыхался в невозможности сорваться на крик, сводил брови к переносице и сжимал под собой чужую простынь, поддаваясь навстречу моим движениям. Он тихо всхлипывал мне в плечо, пока я пальцами вёл по его ключицам, немеющих от оставленных моими руками синяков. Я упал на его тело и медленно опустился рядом на постель. Джей лежал на спине и смотрел в потолок. Его обнажённое тело светилось под блёклым светом луны из окна, вся грудь покрылась мурашками от холода и сырости, что вобрал в себя этот дом. Он коснулся ледяным кончиком пальца моей руки и отстранился вновь. Его губы слегка подрагивали, а глаза вновь начинали блестеть. - Джей, - я коснулся его руки навстречу. - Я не знаю, хочу ли я жить или должен, или просто привык, - он закрывает глаза. И больше не говорит ни слова. Лишь тихо засыпает, так и не укрывшись от сводящего тело холода. Я неосознанно для себя вдруг понял: для него я бы хотел как можно больше дней. Никто не заслужил этого переносимого всеми дерьма, но казалось, Джей не заслужил его больше всех. Он надломлен. Надломлен несправедливостью. Надломлен собственной болью утрат и потерей смысла. Его слова въелись словно кислотой мне под кожу. Я прижал его замёрзшее тело к себе, прислоняясь к губами к его лицу. На губах я почувствовал солёный привкус. Это были слёзы.

***

Впервые за несколько суток я смог уснуть. Чувствуя рядом живое тепло, я погрузился в глубокую дремоту. Мои пальцы касались Джея ночью. Я приближался к его губам, в попытке удостовериться дышит ли он. И он дышал. Как минимальны стали наши ценности. Всего лишь наличие живого дыхания рядом, вдох и выдох в такт, не прекращаясь. Я думал о нём. Рано утром, пока дождь тарабанил по крыше. Я совсем его не знаю. Он просто идёт за мной. За ночь можно продрогнуть. Я накрыл Джея до самых ушей и усмехнулся своей провальной попытке — он всё ещё оставался полностью обнажённым после контакта. Его губы оставались бледными, и только кровяные крапинки — разодранные им (и уже мной) места — насыщали их малиновым цветом. Я оделся и закурил. Да, к счастью, подвернулась одна несчастная машина, в бардачке которой ютилась забытая Богом пачка сигарет — словно подачка от него, словно заключающая мысль: «не подохни». Спасибо. «Пока мы строим планы, Бог смеётся». Действительно. Я открыл окно и вновь рассказал Рику в рацию о планах. Мы собирались выдвигаться этим днём. Вчера вечером я набрёл на гараж одного дома. Видимо, люди, жившие там до эпидемии погибли в первые дни, либо же бежали куда глаза глядят, потому что машина была целёхонькой, невредимой, с полным баком бензина, а в гараже была ещё парочка канистр запаса. Это выглядело как вторая подачка свыше. И если выехать прямо сегодня, к вечеру мы будем у тюрьмы. С группой. И может быть не в полной, но безопасности. - Я готов. Джей сзади с растрёпанными волосами, опухшими глазами и искусанными губами выглядел вновь не для этого грязного мира. Он закатил рукава чёрной клетчатой рубашки до локтей, вставил пистолет в кобуру сзади и надел чёрную балоневую куртку сверху. Молча. Я смотрел на него, делая последние затяжки. В последний раз втянул в себя никотин, обжог в очередной раз лёгкие и выбросил догорающую сигарету в окно. Мы вздрогнули в плечах. Внизу что-то с силой ударилось о стены, что-то с металлическим грохотом прошлось под нами. - Блять. - Только не говори, что мы в полной заднице теперь. - Я не говорю, но если это так и есть, то ты уж, пожалуйста, додумай это сам. Я схватился за пистолет и махнул рукой в сторону Джея. - Предлагаешь мне здесь сидеть и слушать? - Останься. Мы спустились вниз вместе медленно, переступая тихо с одной ступеньки на другую, направляя стволы пистолетов вниз к первому этажу. Было тихо, будто бы все эти звуки — наши очевидные галлюцинации. Но в следующую же секунду раздался похожий звук, и мы переглянулись. Та дыра в стене, что ведёт к порядком сожжённой комнате. Я глянул на Джея. Его глаза казались ещё больше, чем есть на самом деле. В голове промелькнули слова этой ночи, режущее: «я не знаю, хочу ли я жить или должен, или просто привык». Его зрачки расширились. Мы прошли сквозь выбитую дыру в стене. - Это там, - Джей ринулся к чёрной, угольной двери, что находилась в самом углу комнату и схватился за ручку. - Убери свои чёртовы руки. Он со скрипом и быстро повернул ручку двери и в его плечи вцепились кровавые руки сгнившей плоти. Не такие большие, как обычно. Бывшая маленькая девочка в грязном розовом платье со светлыми волосами, испачканными кровью — с пробитой челюстью. Она хваталась за рубашку Джея и тянулась к его телу в попытках укусить, разорвать, поглотить. Раздался выстрел, а затем ещё один: моя пуля, пуля Джея. Я попал прямо точно в лоб той, что тянула свои руки ко мне, выйдя второй из комнаты — ещё одной в этой доме ванны. - Какого чёрта? - выругался Джей, чья щека была полностью в тёмно-бордовой крови, что вылетела прямо следом за пулей в обратную сторону, - мы жили двое суток под ходячими? - Мы живём среди них каждый день, если для тебя это новость, - я подошёл к нему ближе и схватил за ворот куртки, - я же просил убрать свои чёртовы руки, придурок! - и с силой ударил его об стену, - хочешь, чтобы я потерял тебя? И я не мыслил о чём мои слова. Он хотел было что-то возразить, схватил меня в ответ за воротник, но в следующую секунду остановил своё дыхание на вдохе и глянул мне в глаза. Нет. Не так, не так, как люди могут смотреть в глаза друг другу изо дня в день. Он смотрел намного глубже. Мажуще, царапающе, с выдержкой в сотню градусов. Его вело. Прижавшись к моим губам своими, он запустил пальцы в мои волосы. Он целовал с нажимом, грубо — соответствуя миру, в котором и с которым он борется. Больно. Не жалея. Он по-прежнему боролся изнутри. Поцелуй — как оружие острее самого острого лезвия. Поцелуй вскрывает вены. Поцелуй способен усыпить. Насмерть. Он целовал не по влечению. Он всего лишь делал то, способность к чему он медленно терял. Он _чувствовал. - Тише, - прошептал я ему в губы и медленно отошёл назад, цепляясь ногой об окровавленную руку сгнившего трупа. Я оглядел комнату. Две девочки с вышебленными мозгами. Их розовые платья перепачканы кровью, а лица безобразно искажены — у одной отсутствием кожи на нижней челюсти, у другой содран целой клочок с шеи, открывающий вид на запёкшуюся внутри почти синюю когда-то венозную кровь. - Их нужно похоронить, - сказал он. - Ты шутишь? - А тебе разве смешно?

***

Мы вынесли на задний двор два мёртвых дважды тела и уложили их на пожелтевшую осеннюю траву. Вокруг не было никого, даже ходячих. Многие из них двинулись дальше — из города по лесам за уходящими как можно дальше людьми. Мне казалось, что подобный круговорот никогда не закончится, мы просто будем бегать из одного места в другое в поисках еды, воды и безопасного места, а в конце что? Что на самом деле может быть в конце, если при любом исходе событий мы все — переносчики, и при смерти, если человечество всё ещё захочет встать на ноги, — каждому придётся вышибать мозги, дабы человек был мёртв только единажды? Единственный выход — принять мир таким, какой он есть. Но для начала принять решение: хочешь ли ты жить или просто привык. Сделать этот выбор сам и не под натиском неконтролируемого инстинкта самосохранения, пока видишь содранную кожу и клацающие зубы с застрявшими в них кусками мяса, а сам. - Почему мы не сжигаем их? - недоумевал я, стирая тыльной стороной ладони пот со лба, усиленно выкапывая яму под тело одной лежащей девочки. - Я не могу сжечь тех, кто заслуживает любви, - ответил он, выкапывая яму для второго тела. Повисла длительная пауза. Я выпрямился, опёрся на длинную ручку лопаты, гоняя от усталости воздух в лёгких. - Но мы не любим эти трупы, Джей. Он сглотнул, боковым зрением глянул на содранную кожу и застывшую внутри кровь ходячей девочки. - Они не трупы, - бросил Джей и сплюнул скопившуюся слюну в сторону. Я по-прежнему сверлил его взглядом. - Ты умом тронулся? Если бы мы не просадили им головы, они бы обглодали наши кости и спасибо бы не сказали. О какой любви ты говоришь мне сейчас? Он молчал, уставившись в сползающую вниз землю в яме. - Их будто бы бросили здесь. Кто-то ведь запер их там, в ванной. После укуса. Я замолчал и откинул лопату в сторону. - Ты бредишь. Как только мы передохнем здесь, Джей, - я подошёл ближе, присел на корточки и тронул его за плечо, - никто не придёт и не прочитает нам молитву в последний путь. Нас выпотрошат изнутри, в лучшем случае оставив хотя бы часть. Ты всё ещё не понял? - я встряхнул его, - ты все ещё не понял в каком мы дерьме? Я чувствовал, как закипает кровь. Он смотрел на меня своими оленьими глазами и будто бы отказывался верить в то, что это реальность. Спустя столько времени. Это настигает каждого в любое время, но не было вовсе того самого времени, чтобы пережить это и пропустить через себя. Каждый должен был принять это насильно. - Знаешь, Юнги, мне иногда кажется, что ты ничем не отличаешься от… Ладно, к чёрту. - Давай, - встряхнул я его вновь. Он перехватил мою руку и оттолкнул. - Ты ничем не отличаешься от тех тварей, что нас окружают. Ты будто бы обезумел с этой своей теорией о надобности положить на свою жизнь хер. Забыл, что в тебе ещё налитое живой кровью сердце. Ты ничем не отличаешься от тех, кто сожрал мою семью. Ничем. Он выпрямился и вдохнул побольше воздуха. - Они просто вырвали их из моих рук и куска живого не оставили. Эти девочки, - он указал на два изуродованных тела, - они не хотели этого. Они не заслужили умереть вот так, с пробитыми головами, а после лежать сожжёнными посреди этого ада, - он закипал. - Джей, - попытался я, касаясь его ладони. Его сравнение застряло у меня поперёк горла. - Этой ночью. Я хотел просто почувствовать, хотел знать, что могу хоть что-то чувствовать вопреки всему. Пусть этот мир идёт к чертям. Пусть мы далеки от того, что было раньше, но если забыть о человечности — потеряем выход. Я лишь хотел почувствовать, Юнги. Я будто бы люблю тебя. Будто бы не могу отпустить. Я не могу уснуть, пока ты за стеной и пытаюсь услышать. Я будто бы люблю тебя. Но что можешь ты? Я попытался вновь. Его рука выскользнула из моей, и я лишь наблюдал, как его силуэт скрывается из моего поля зрения.

***

В пачке осталось три сигареты. Я рассчитал, что если сегодня уехать в ночь, то мне хватит до тюрьмы. Но Джея по-прежнему не было с того момента, как он ушёл. В груди засвербило и я, забыв о своих расчётах, закурил ещё одну. «Я будто бы люблю тебя» осталось млеть на моих подгорающих от сигарет лёгких. Кто он? Парень, идущий просто рядом или гораздо большее, выпавшее мне как самая большая из подачек свыше? У меня отдавался голос Джея где-то в висках. Он пульсировал в моих запястьях, и я раздирал губы, снимая отмирающий слой кожи. Когда темнело, его всё ещё не было рядом. Я сидел на крыльце и докуривал последнюю сигарету, когда солнце окончательно зашло за горизонт. Он пришёл в полночь. Раздражительно с каждой секундой тикая, часы на моей руке подтвердили это. Он присел рядом и не сказал ни слова, будто бы ничего не произошло, будто бы не делил он меня на минуты с ним и без него, будто бы не говорил того, что раздирало мою душу изнутри и связывало мои внутренности в тугой узел. Он будто бы ушёл, чтобы отпустить себя извне. Его пальцы медленно потянулись к моей сигарете. - Ты ведь не куришь, - сказал я в темноту, не обращая к нему своего взгляда. - Не курю, - подтвердил он и затянулся. Он втягивал медленно. Борясь с позывами пустить хриплый кашель по воздуху и сжимая под рукой перила крыльца, выпуская глухой кашель в себя. Дым выходил с тяжёлым выдохом. Чуть обернувшись к нему, я заметил, как кожа на костяшках его руки содрана до мяса. Без лишних вопросов я вернул сигарету себе. - Смотри, - повернув её фильтром вверх, я коснулся огоньком кожи своей ладони. Сжигая защитный слой, сигарета прошла на миллиметр внутрь, прижигая кровь изнутри, - смотри на то, как постепенно ты борешься с собственной болью. Самое главное — смотреть. Это только сначала так трудно, а после твоя кожа застывает, грубеет подобно душе. Джей, боль не уходит, но ты можешь освободить ей место, - я посмотрел на него вновь и заметил пару ссадин на скуле и содранный подбородок, - что случилось? - я медленно коснулся его лица. Впервые я почувствовал, что хочу. Хочу его чувствовать: пускай даже холодом на своих плечах. Он молчал, смотря на меня. Его губы, вероятно, всё ещё терпели покалывание после этой ночи. Под чёрной рубашкой скрывались синяки от моих рук, на моих запястьях — от его. - Ты когда-нибудь убивал людей? - вдруг начал он. - Людей — нет, тварей — да. - Кто я по-твоему? Человек или тварь? - Что за вопросы? И где ты был? - Я думаю, Юнги, я всего лишь трус, но тебе придётся сделать выбор, - он хрустит пальцами и поднимается с места, вставая напротив меня, - либо я тварь, либо человек, который станет твоим первым. Точки над «i» ставятся самостоятельно. Его рубашка прилипает к телу и отдаёт отблеском. Я с хрустом по швам одежды поднимаю прилипшую к телу ткань. «Я хотел бы больше дней для него» - громом по голове. По бледной коже, обводя пресс, стекает медленно кровь с маленьких рваных ран, заключенных в ободок, оставшийся от зубов. Я схватился за его плечи отчаянно в нежелании доверять своим глазам и ушам. Я схватился за него без надежды, что когда-то смогу ещё так же. Схватился дабы знать, что это не очередной гнилой вызов свыше. Бог продолжал смеяться, пока я крушил в доме всё, что находил. Я больше не умолял его, больше падал на колени с просьбой помочь мне, указать истинный путь. Он больше не поможет мне, припоминая все мои совершённые грехи. Он больше не простит меня за каждое проклятие, вышедшее из моих уст. Джей сидел на полу в «нашей» спальне и прижимал к укусу мокрое полотенце. Его губы белели, а я прогонял в голове последние его слова. Человек, который может стать моим первым? Я сжимал кулаки до посинения и не мог разобрать: ненавижу до предела или люблю до срыва кожи. Я впервые чувствовал, как сдирают с меня кожу без ножа. - Ты только сделай это, обещаешь? - шептал он. Его голос был гораздо сильнее в моих висках, чем прежде. Его тепло казалось мне уходящим. И я задыхался. Да. От просто парня, что всегда идёт за мной. Я вдохнул и попросил у Бога последнее: сдержать слёзы и не сорваться на крик. - Нельзя войти в чью-то жизнь, позволить привязаться, а потом умереть. Я остаюсь умирать вместе с тобой. Вопрос закрыт, - я присел рядом и схватил свои нервы в кулак. Этот парень умрёт? Этот парень умрёт? Юнги, прими. Как принял ты раньше. Как стерпел этот электрический ток по венам. Как в минус родных человека в сердце ты рвал себя на куски, но продолжал жить. Клянусь, изо всех своих сил, до последнего воздуха в моих клетках — я не знаю как быть. Его взгляд казался мне мучительной пыткой. В моей голове пронеслась каждая секунда, когда я чувствовал его шаги рядом, голос, дыхание… Я дотронулся рукой до его бледной щеки. Он медленно умирал, и я перехватил его в свои руки. Бог ненавидел меня каждой частью своей выдуманной или живой сущности. Он никогда не принимал мои мольбы. Он не услышал меня и сейчас, когда что-то сверкнуло у меня перед глазами и скатилось по носу медленно, не спеша, останавливаясь и расползаясь мокрым пятном на шее Джея. Он накрыл мою щёку холодной рукой. Отныне холодной не потому что он продрог до костей, а потому что смерть была близка. И я хотел бы, чтобы я был в бреду. Но не с ним умирающим в моим руках. - Прости, - прошептал он, прижимая мокрое полотенце к обнажённому и разодранному участку своего тела, - я бы хотел остаться с тобой, Юнги. Я хотел бы умереть с ним. - Ты только сделай это, прошу тебя, сделай. Ты прав. Оставь моё тело без церемоний. Оставь его. Ты обещаешь? - Не произноси это, - я сжимал его в своих руках сильнее, до боли в пальцах, - я не оставлю тебя, Джей. Слёзы уходили сквозь мои губы, а его тело холодело подо мной. Я целовал его. Чтобы там не было — я целовал его. Я целовал его перед смертью. - Я будто бы люблю тебя, Юнги, - повторил он в губы.

***

Он умер под утро. Унося с собой мои укусы на губах. Мои синяки на его ключицах. Он унёс с собой меня всецело, оставляя себя за мной под названием «тот, кого не будет больше видно за твоей спиной». Шаги его не будут слышаться, а дыхания его не будет рядом по ночам. Я больше не усну, ведь ничего более не заставляло меня уйти из реальности, кроме как его тепло и дыхание, которых больше нет. Одна ночь. Одна ночь была отведена нам. Мы чувствовали на грани исходного. Чувствовали, пока мир за стенами дома рушился от смертей, от гнивших тел. Он рушился, пока мы занимались любовью на этой постели, простынь которой обратилась в красный цвет парня, шедшего за мной. Парня, который стал причиной и поводом чувствовать.. Парня, чей голос застрял у меня в висках, чьи пальцы остались в синяках на моих запястьях, что вырезать хочется до остервенелости. У меня под кожей его поцелуи. У меня под кожей его отсутствие вдобавок к передозу. Я выл от боли, стерпеть которую я так отчаянно учил его. «Боль не уйдёт, нужно просто освободить для неё место». Формула проста. Но он застелил последнее возможное свободное место собой. Я выл от боли, пропуская пулю внутрь его головы рано утром и задыхался от невозможности дышать в гортанном, сводящем стоне уродливой боли, прижимая его голову к своему всё ещё бьющемуся, налитому кровью сердцу. Я хотел для него больше дней. Я думал об этом, стряхивая со лба пот, терпя холод раннего утра. Я думал о том, что холодная земля согреет его. И мои поцелуи отразятся. Я запомнил его лицо. Я запомнил его тело, слова. Его живого. Его млеющего на подкорке моего внутреннего «Я». Я догорал, ныряя в тупую и острую боль — словно бензин, а на этом подгорал уже сильнее. Усевшись в машину, я сжал руль и поток воздуха обдул моё израненное нутро. Я ехал с обрезанными крыльями за спиной. И вдруг осознал, что так и не узнал его настоящего имени. « — Я будто бы люблю тебя, Юнги. — Я будто бы тебя тоже.»