Бабочка под стеклом

Удар розгой по полуобнажённой спине моментально рассёк мою кожу. С увядшего бутона губ сорвался крик, напоминающий грай распуганных птиц. В ушах стоял посторонний гвалт. Истерзанные позвонки горели, словно орудие пытки привело меня к артерии огнистой, рдяной реки, сдирающей с меня эпителий. От очередного соприкосновения с гибким ивовым прутом, который высек на свежих терракотовых крапах ещё несколько язв, мне показалось, будто на мне сейчас взрастут абссенции. Слёзы прорвало градом. Я смотрела на то, как собственные капли беспомощно орошают сырой пол закутка, в котором Он проводил надо мной экзекуции; они соединялись в одну консистенцию, словно сентиментально не желая прощаться друг с другом на расстоянии, и исчезали, как влюблённые, поклявшиеся вместе встретить смертельный рассвет. А я не могла так легко раствориться из этих стен. И это угнетало. С меня капали новые хрусталики слёз, которые готовились рассеяться, держась за руки. — Бедная-бедная Аида, — елейно произнёс Алоис почти мне на ухо, но в Его словах не было ни грамма сочувствия. — Тебе очень больно, да? Может, мне стоит остановиться? Я задрожала ещё сильнее, пока Его цветочное дыхание опаляло мою кожу. Было безумно осознавать, что это дивное дитя, словно выпестованное Элизием, собрало внутри себя конструкцию Гадеса. Безупречная внешность не могла выдать в Нём иезуита, который может истерично хохотать, истязая слепо любящую его жертву вроде Ханны. Было трудно поверить в то, что человек, воплощающий прозопопею зла, имел бальзаматические запах и голос; если не смотреть в Его порочные глаза, а доверять только гласу, то можно навсегда потеряться в ложном свете. Так и произошло со мной, когда я, обездоленная и униженная, забрела в поместье Транси, где мне деликатно подали руку, а после — рассекли мою наивность пощёчиной. Я не смогла ничего ответить. Боль, ставшая моей второй сутью, настолько сильно въелась в мышцы и кости, что не шевелился даже язык. Мне казалось, что он атрофировался, как ненужный рудимент. Чем дольше Он стоял надо мной, тем больше ниток и швов появлялись на моих губах, которые боялись подать знак своей жизни — ведь они знали, что Алоис имеет страсть к разрушению того, что так тянется к спасению. Я даже не могла банально подхватить испорченный здесь кислород, который, изредка попадая в мои лёгкие, начинал душить. Затянувшееся молчание начало ажитировать нас обоих. Он молчал, но я научилась чуять нутром, когда его нервы накалялись обмакнутыми проводами. Я чувствовала Его гнев, как свой собственный страх. И могла предсказать, что в следующую секунду я получу ещё один удар, от которого из глаз посыпится сноп искр. Слёзы не переставали течь из моих очей, частично, но временно ослепляя зрение. — Раз ты молчишь, значит, требуешь ещё порки! — гневно процедил Алоис, замахнувшись ещё раз. И ещё. И снова, и снова, пока я не начала задыхаться от свербящего внутри крика. — Какая же ты ненасытная и неблагодарная дрянь, Аи! Ты любишь боль и тебе нравится причинять её другим. Чем я заслужил такое отношение? Почему ты не можешь любить меня, как Клод? Я должен был заставить его заняться твоим наказанием, но из чувств я сжалился над тобой и занялся этим сам. Поверь мне, я не так жесток, как мой дворецкий. Я не верю Его словам. От откровенной лжи у меня коченеют конечности, а по венам циркулирует мерзкая и болезненная вибрация. Даже в бездушных янтарных глазах Клода гораздо больше сожаления и человечности, чем в лазурите Алоиса, который померк от бесконечных вакханалий внутренних чертей. Я уверена, что возможность умереть от рук Фаустуса — божественная благодать. Алоис — это девять кругов ада, падение в зловонную стремнину и сумасшедший смех, от которого я просыпаюсь по ночам в поту, которого настолько много, что мне приходится отмываться. Но я никогда не смою клеймо Его жгучих прикосновений и злых слов, от которых леденеет душа и падает самооценка. Впрочем, стоило ли мне беспокоиться о таких вещах, если я уже не человек в этих стенах? Игралищу не предстало беспокоиться о своих эмоциях. Я берегу их для выхода в свет, для лугов, по которым будут бегать мои босые пяты, для того, кто не оставит алые отпечатки пальцев и орудий на моём использованном теле. Алоис продолжает читать мне свои искажённые морали, набирая обороты ярости, но я уже ничего не слышу за собственными воплями. Через некоторое время боль становится моим полноценным скелетом, моим основанием, моим краеугольным камнем, и я уже дифференто смотрю на мокрый пол, не завидуя исчезающим слезам. Они падают уже без моей воли, как отдельные существа, а я просто наблюдаю за их снежиночно-короткой жизнью, не радуясь и не сочувствуя. Всё становится безразличным. И место заточение, напоминающее Средневековые замки, меняется на пустоту, где сидит моё онемевшее тело. Я перестаю дёргаться, и интуитивно понимаю, что Алоис перестал истязать мою кровавую спину. Он ненавидит остылых людей. Они такие скучные: не кричат, не просят о помощи, не смотрят на Него, как на Бога и Дьявола в одном лице, и это раздражает. Алоис ненавидит скуку. — Ты такая бесполезная, — раздражённо бормочет Он, обходя меня в манере хищника, обнюхивающего падаль. — И что я в тебе нашёл? Видимо, я действительно выгляжу, как труп, потому что, едва фокусируя зрение, я вижу презрительный взор. Хах… может, теперь Он оставит меня в покое? Я так… хочу этого. Хотя бы на минутку. Что ещё нужно принести в жертву Богу, чтобы он услышал меня, кроме слёз и крови? Убить кого-то…? О, если бы мне хватило сил, я бы зарезала всё поместье, чтобы всего лишь секунду простоять под палящими лучами солнца. Мне нужно так немного… Но среди высокомерных молитв о богатствах и роскоши меня никто не слышит. Ещё несколько минут Алоис изучающе смотрит на моё почти бездыханное тело. В его лидитовых зрачках разгорается высокое пламя, в чьём густом дыму я тону. «Он… хочет снова ударить меня? Хорошо…», — думаю я, мазохистски и безумно улыбаясь так широко, как мне позволяют ослабленные мышцы. В такие моменты я всегда забываю о своих целях и прошу о милосердии в лице кончины. Всё равно я слышала о том, что на небесах тоже есть муравчатые луга и не менее яркое солнце, под которым кожа сияет, как подлинный диамант. — Жалкая и ничтожная, как маленькое насекомое, — презренно шепчет Он, поднимая мою макушку за подбородок. — Напоминаешь меня, когда я жил в деревне среди отбросов общества. Его пальцы обманчиво теплы, и с моих глаз начинают течь уже осознанные слёзы. Потому что я не понимаю, категорически не понимаю, откуда в этом жестоком существе есть столько воодушевляющего тепла и почему его голос сейчас так печален, что сердце противоречиво и безрассудно разрывается. Я чувствую себя растоптанной в прах, когда признаю самой себе, что в Его прикосновениях, в которых не запечатан абьюз, кроется исцеляющий эффект церковного елея. Пока Он поглаживает меня, мои уставшие веки благодарно и умиротворённо тяжелеют. Я как щенок, которого избивает хозяин, но мне больше некуда пойти, я несамостоятельна, я не добуду самой себе пищу и не выживу среди взрослых псов, поэтому каждый раз доверчиво возвращаюсь к нему, когда он начинает искусственно добреть. Внезапно мои губы накрывает тяжесть чужих. Резкое, какое-то предсмертное и обжигающее слияние, которому я не могу противиться. Я безысходно закрываю глаза, обморочно падая в его власть, безмолвно поощряя тиранию, и начинаю постепенно оживать от даруемой влаги. Но через какое-то время она снова начинает иссыхать, и поцелуй походит на попытку напрямую испить меня до дна, выжать все соки, а после — выбросить пустую кожуру на землю. Он добирается до сердцевины, где остались последние живительные нектары, и лишает меня их. Становится невозможно дышать без воздуха. Меня удушали странные чувства: тошнота и смутный восторг. Глаза слабо закатываются, пока Он не отрывается от меня; от резкости действия я падаю на пол, и растерзанную спину начинает снова колоть, будто в ней иглы. «Ты излечил меня, чтобы убить ещё раз? Хааах… я не видела такой жестокости в других, как у тебя, Алоис», — сардонически смеюсь в себе я, но это всего лишь попытка отвлечься от слепящих страданий. — Поднимайся! — рявкнул Алоис, снова сменившись в настроении. — Сегодня ты бесишь меня больше, чем обычно. Убирайся в свою грязную комнату! Пользуясь оказией, вопреки ломоте, я медленно поднимаюсь на ватные ноги, упорно держа за кромкой зубов стоны. Какое-то время смотрю на Его сгорбленную спину и сжатые кулаки, затем судорожно тороплюсь покинуть это место. Плетусь, как дряхлый инвалид, опирающийся на призрачный батог, и каждый шаг отзывается нестерпимой болью. Я обнимаю себя обеими руками, натягивая обратно полувлажную форму, и дотрагиваюсь промёрзшей ладонью до двери. Кажется, будто я целую вечность искала свет в этом непроглядном гроте, где затесалось порождение тёмной энергии. Я встречаюсь с вошедшей Анафелоуз, которая принесла махровое полотенце. Стеклянные, как у куклы, индиговые глаза Ханны осматривают меня с долей сочувствия. Она выглядит смиренно и сломанно. Она научилась играть в погорелом феатре Алоиса, вовремя следуя за Его марионеточными нитями. Но в моих глазах ещё трепыхались надежда и бунтарство. Я никогда не стану ею. — Эй вы! — внезапно остановил нас Алоис. Мы с Ханной замерли у дверного проёма; она затравленно задрожала, а у меня не было сил повторить за ней реакцию, хотя изнутри я покрылась ледяной коркой. Он повернулся к нам, и на Его лике появилась плотоядная ухмылка, а глаза сверкнули похотью. — Раздевайтесь.