Бабочка под стеклом

— Но Ты не заслуживаешь любви. Мои зеницы сверкнули исступлённым огнём, который пожирает целиком леса и приносит пагубу самому себе. Мои ладони опёрлись о чужую грудь и, надавив на неё, я опрокинула Алоиса, как дерзновенная куна свою добычу. Мой лоб покрылся испариной пота. Распластавшись подбитой горлицей, Он ошалело взирал на моих выпущенных бесов, которые сорвали свой личный глейпнир. Его глаза едва не выкатились стекляшками из орбит. Он пытался сопротивляться, но я нравно удерживала чужие запястья. Я явственно ощутила на себе, как по Его чреслу величественно совершил променад зимний мраз. Я впервые ощутила у себя чудовищную жажду крови, словно из кокона наконец-то выбралась моя истинная природа. Экзистенциальная пустошь в душе прошла, когда я, властно возвышаясь над Его жалким телом, поставила себе цель: сломить Его. Он не ожидал, что приластившаяся я нападу именно в момент затишья. Он тиран, но Его инфантильная натура не была укутана в траурную суть. Мне это только на руку. — Я дам Тебе то, что Ты достоин получить. Руки впились обозлёнными кобрами в чужое горло. Пальцы надавливали на кожу с неподвластными силой и яростью. Мой лик демонизировался, обретая чудовищные контуры и очертания; Алоис с ужасом поглощал моё преображение, рыдая от того, что этот кошмар станет последним, что Он увидит перед отправкой в иномирье, в изнанку, за которой господствовали черти, прислуживающие моей сумеречной зоне. Ангельское лицо напротив меня было изуродовано багрянцем от удушения; Его склеры будто треснули, обильно зарудившись. Персты протестующе и беспомощно впивались в мои напряжённые длани, которыми я пыталась бездушно отнять чужую жизнь. Бескровные губы, залитые слезами, рвано шептали моё имя. — Не смей произносить его! Твои мерзкие губы порочат моё имя. Ненависть пульсировала во мне вторым кардио. Давление усилилось. Ныне у чужих уст получалось издавать лишь приглушённые хрипы. Я инквизиторски наслаждалась ими, словно засыпая под колыбельную или вальсируя на костях злопыхателя под лунную симфонию. Для счастья так мало нужно — всего лишь уничтожить того, кто уничтожил тебя. Медленно, мучительно, под аккомпанемент до странности задорного смеха, который льётся в каких-нибудь детских хороводах. «Мне совсем не жаль Тебя. Ни капельки», — бормотала я сквозь безумную улыбку. Человек во мне умер, реинкарнируя в монстра, что был подобен Его аспидной душе. Я провожала Алоиса в последний путь смехом, в котором я захлёбывалась, запрокинув голову. И потолок надо мной действительно источал яркий свет и аромат свободы, который равнялся с морским бризом и весенним обострением. Чем скорее Он закатывал очеса, давясь пеной изо рта, тем больше я сближалась с юдольным вдохновением. Я больше не буду плакать. Неужели это правда? Неужели я спокойно смотрю на ненавистного человека, которого я самолично превратила в стерво? — Аида, не вздумай молчать! Мои плечи резко дёрнули, и я очнулась от сладкого забвения. Ещё одна галлюцинация воспалённого ненавистью мозга. Я слишком сильно отравила себя её зельем, из-за чего меня теперь мучают побочные эффекты даже без добавления дозы. Я вернулась в ту же светлицу, где на меня по-прежнему испытующе смотрели грязно-голубые глаза. От их взгляда я всё ещё стабильно покрывалась куржевиной. Мне было так горестно отбрасывать свойство микстуры сонной мандрагоры, ведь в ней заключался мой личный мир, где я ответно унижала Алоиса. Сон наяву — моя единственная отрада в этом прокисшем месте. Это моя единственная защита от Его уничижающего взгляда. Я вопросительно посмотрела на Него, задавшись вопросом внутри себя: «А что такое любовь? Как я могу подарить её Тебе, если ты не научил меня любить Тебя?». Казалось, что испытывать то, вокруг чего цветут красноречивые демиурги, легко и повадно. Но только не по отношению к Алоису; здесь требовалось целое искусство. Я пыталась наблюдать за Ханной, которая достигла этого мастерства, но так и не смогла ничему научиться. Бывает так, что одному человеку проще простого рисовать, а другой будет измученно пыхтеть, пытаясь не сломать карандаш в попытке вывести ровно круг. Если не получается совсем — не судьба. Так может, я тоже не создана для того, чтобы пересиливать себя ради мучителя? Просто меня пустили не по тому течению, не в той корзинке, подобрала не та женщина, и теперь я вынуждена проживать чужую жизнь. Кто-то сейчас вместо меня нежится на лугу, пока я подавляю натиск его палача. Внезапно Его ладони снова схватили ленты от оборки, но на этот раз от силы притяжения узел развязался. Головное кружево слетело с моих волос. Одна рука Алоиса впилась в мой затылок, другая прижалась к щеке — обе они импульсивно сократили до максимума расстояние между нами. Наше дыхание сплеталось воедино. Моё было слегка неровным, Его отдавало лихорадкой и горькой майной. Я снова разозлила Его? Но я ненавижу лгать. Даже Ему. Я не знаю, что сказать. — Покажи мне свою любовь, Аи! — закричал Он мне в губы в каком-то неудержимом припадке. Его пальцы остервенелее давили мою кожу. — Она нужна мне! Я хочу почувствовать её! Его страстные фразисы ошеломляли меня. Рот, что раскрывался в истеричных мольбах, запачкал меня несколькими влажными каплями. На минуту… впервые в своей жизни я увидела Его… совсем беззащитным и обнажённым. Впервые в жизни мне стало… жаль Его? Признать это равно безумию и тому, что этому манипулятору всё-таки удалось поработить мой разум. Начать испытывать жалость к своему врагу? Как сатирично. Похоже, мой внутренний мир действительно стал запущенным из-за Него, как перелог. Мне было невыносимо слушать Его проголосные завывания. Одна часть моей души захотела прижать это потерянное дитя к себе, но её замыслу было не дано сбыться; я гордо держала всё в узде, пытаясь ограничиться трезвостью. Вместо этого я размышляла над тем, как мне стоит отвлечь Его внимание. В голову ничего не приходило. Я чертыхалась, злобно сжимая пясти. — Я… люблю Вас… Откровенная ложь ложится на язык ядерной кислотой. Я не знала, чего Он требовал от меня, поэтому робко проявила словесную инициативу, надеясь растопить сивер Его сердца. Если Он улыбнётся, я снова испытаю к Нему отвращение. Я ненавижу Его радость, которая сильно теснится к злорадствию. Но Его грусть вкупе с внешностью ангелоподобного существа… она сбивает с толку, путает мысли в клубок, принуждает чувствования загораться. — Насколько сильно? — безэмоционально спрашивает Он, вгоняя меня в оторопь своим равнодушием. Обычно Он был падок на сентиментальные слова, но в этот раз что-то пошло не так. Я чувствовала себя уже не так уверено, пока балансировала на тонком проводе Его терпения. — Я… готова сделать Всё для Вас. Скажите, как Вы хотите увидеть мою любовь, и я дам Вам её. Всю без остатка. Он неожиданно начинает смеяться так, что мне кажется, будто стены трясутся и сжимаются. А затем становится мрачнее, чем хмара, готовящаяся изрыгнуть ливень и молнии. «Какая дурацкая ложь», — зловеще бормочат Его губы, прежде чем наступает следующий акт мести. — Ты думаешь только о своей свободе, грязная эгоистка! — повторяя мою мрачную фантазию, Алоис опрокинул меня на кровать, и, нависнув над моим телом, заключил моё горло в свои цепкие ладони. Из моих глаз брызнули слёзы. Я схватила пальцами Его руку, пытаясь ослабить удушение. — Ты любишь волю, поэтому всегда стремишься к ней, даже если у тебя есть препятствия. Если бы ты любила меня, ты бы стремилась ко мне, а не убегала, малодушно подчиняясь моим приказам. Даже если бабочке оторвать крылья, она всё равно будет стремиться наверх, верно? Тогда… мне придётся убить её, чтобы она навсегда осталась со мной. Моё ошалевшее сердце прядало из стороны в сторону. Я падала в глубокую рвину лютого ужаса, пытаясь безуспешно ухватиться за коряги Его милосердия. Но Алоис словно очерствел в один миг, и теперь Его не волновали мои жалкие трепыхания. Я чувствовала себя на рели. Чувствовала, как воздуха становится меньше. Чувствовала, как мне чертовски страшно потеряться в небытие. Мои глаза, затянутые туманной пеленой, всё так же смотрели с надеждой на потолок, где изредка мерцало таинственное светило. Но я уже не могла дотянуться до него; моё тело слабело с каждой секундой, я хвило извивалась, пытаясь издать последний нормальный вздох. «Но я всё ещё хочу жить…», — предсмертно стонало моё сознание, которое подталкивало принять радикальные меры в этой сече. Я перестала сжимать Его руку и, дрожа, потянула её к затылку Алоиса. Мои пальцы ревностно впились в шёлк светлых волос, прижав чужой лик к моему: опухшему, налитому кровью, отчаявшемуся. «Я не знаю, как любить Тебя, но я попробую сделать так», — сказала я самой себе, вонзившись устами в Его уста. Своё предпоследнее дыхание я подарила нашему жгучему поцелую, заливаясь градом слёз, призванных бесконечной болью.