Податливая
1 июня 2020 г., 15:53
— С-спасибо за помощь… мисс Ханна?
Я растерянно бормотала нечто несвязное, глядя на особу, которая могла стать эквивалентом Бастет, взлелеянной солнцем и луной. Она поправляла жирандоль, кажется, совсем не обращая на меня внимания, вопреки тому, что Алоис отдал ей приказ обеспечить меня униформой. Мне было неловко находиться с ней в одном помещении; невероятно красивые люди подобны звезде Икару — такие же далёкие и колючие, и айсберговый взгляд Анафелоуз как раз оплетал мою душу побегами страха. Как будто я импала, загнанная пардом в ёрник, оказавшийся его мережей для меня. С ней я была подобна пилигриму, который заблудился в торосах, и сейчас мне следовало ступать осторожно по хрусткой почве, чтобы не пробудить дух алчущего сиверного медведя.
— Господину редко кто приходится по душе.
Её нежный, словно выточенный херувимами, глас наконец-то вступил во владения тишины. Но фраза имела оттенок ледяного криолита, а не туманной задумчивости, какую предполагала ситуация. Мне казалось, что она читает мои мысли, и это было равно падению антресоли на мою загруженную макушка, оплетённую паутиной лишних размышлений.
— Он очень прихотлив? — осторожно спросила я; моя интонация будто ступала по тонкой палубе над морем с прожорливыми акулами.
— Избирателен, — поправила она, вперив в меня пристальный взор; индиго её глаз накрыла волна бездонной полуночи, и в них сверкнули опасные перуны, от которых я покрылась мурашками. — И Его слуги, в чьих приоритетах защитить и окружить господина любовью, тоже.
Она была энигматической и непонятной, как гиероглиф; с ней я ощущала себя под покровом Сельвы — на моём лбу постоянно был холодный пот. На позвоночнике осела ожеледь. Я пыталась собраться с мыслями, пыталась построить с ней правильный диалог, но утопала в собственных комплексах и страхах. Я вспомнила, что тогда мне было гораздо тяжелее с ней, чем с преданным валетом Алоиса — Клодом. Его паучьи глаза всегда приковывали меня к месту, но льдистая синева Ханны ещё и покрывала сморозью. Фаустус был дионеей, которая не скрывала свою плотоядность, в то время как Анафелоуз представляла из себя ядовитую глицинию: обворожительна до помутнения разума, но внутри содержит смертельный токсин. У неё было гораздо больше шансов заманить соперника в свои тенёты — Клод будет охотиться, доводя себя до изнурения, а ей достаточно озарить свет женственной улыбкой, чтобы жертва сама пала ниц перед ней.
— Нууу… я надеюсь, что впишусь сюда, — нервно усмехнулась я, стараясь придать разговору наполовину безмятежную атмосферу. Попытка была отвратительной, но я должна была рискнуть. Хотя от неё, кажется, воображаемый лёд под моими ногами покрылся мартовской сеткой, которая устрашающе трещала от каждого моего неуклюжего шага. — Вы ведь не против меня?
Она молчала некоторое время, балансируя скорлупкой меледы в русле своих размышлений, а затем сказала каким-то одухотворённым тоном, каким произносят витийские речи уважаемые ораторы:
— Слуги должны разделять чувства своего господина; если хозяин счастлив от того, что ты здесь, то и я приму Его чувства.
И тогда, и сейчас я считала её безумно странной, далёкой и совершенно чужой. Она была паргелием в апокалипсисе, которое принимаешь за подлинное солнце, но на самом деле оно даже не греет. И ты продолжаешь бессмысленно преть в этом странном мире, на небе которого будто разлили прокисшее и токсичное молоко. Я бездумно смотрела в одну точку, боясь нарушить некую идиллию между нами. Хотя можно ли было так назвать молчание, которое напрягало лично меня? Однако через некоторое время Ханна просветлённо заговорила:
— В конце концов в поместье Транси было множество кандидатов на роль прислуги, но господин отвергнул каждого, кроме тебя. Значит, ты особенная, — она снова взглянула на меня, и на миг мне показалось, что её взгляд потеплел. Я сглотнула непонятный ком, вызванный удивлением. — В таком случае, мой долг — позаботиться о тебе.
С этими словами она достала из шкафа униформу, положив её на постель передо мной, и выжидательно отвернулась, скромно сцепив смуглые пальцы. Я не сразу нашла в себе решимость перейти к смене гардероба. Меня насторожили резкие изменения в поведении Ханны: несколько секунд назад она была незыблемым льдом, а сейчас она пережила ростепель, обратившись в мирную зарницу. Я заставила себя успокоиться, напомнив, что аристократы не любят ждать. Я провела слегка дрожащими руками по длинному платью, чьи цветы были в диапазоне кобальтового и белоснежного. Мысли о новой жизни будоражили. «Когда я надену эту форму, я стану другим человеком», — волнительно думала я. Затем я задержалась на корсете, поняв, что самой мне его не затянуть. Я механически обернулась к Ханне, которая, по всей видимости, смогла ментально слиться со мной. Мои щёки запятнала пыльца персиковых лилий. Я застенчиво опустила голову, с трудом принуждая себя потревожить её покой своей просьбой.
— Мисс Ханна, Вы не поможете мне? Никогда не надевала эту штуку.
Мне показалось, что от моих слов пурпурный венчик её уст распустился в снисходительной улыбке. Я не успела созерцать эту редкостную красоту, потому что мягким жестом меня заставили отвернуться. Полотенце податливо спасло с моего тела. Я смущённо тряслась, слушая шорох корсажа, который она неспешно затягивала на моём стане. Меня одолело непривычное ощущение: как будто меня обвил удав, намеревающийся выдавить из меня кислород. Мне пришлось втянуться, чтобы облегчить дискомфорт. Я не представляла себе, как тяжела жизнь дам, обременённых эпохальной модой. Тёплое дыхание Анафелоуз, впивающееся в мой загривок, пробуждал мурашки. Внутренне я вся сжалась, едва выдерживая эту пытку, носящую в себе смешанный флёр: она смущала меня и одновременно с этим нервные окончания отзывчиво трепетали, сталкиваясь с природной нежностью её рук. Я задержала дыхание, пытаясь не придавать обыденному действу интимный характер, но Ханна будто была суккубом, который намеренно одурманивал мою трезвость.
— Ханна! — послышался звонкий, почти колокольчатый голос, вынудивший девушку отстраниться от меня. Я судорожно прикрылась руками, будучи обожжённой стыдом. — Чем ты занимаешься?
Уверенная в своих движениях, Ханна внезапно замерла, словно парализованная Горгонием. Я не видела, что происходит на заднем фоне, но её дикая дрожь передалась и моей плоти. Я не понимала, что здесь происходит, но меньше всего мне хотелось оборачиваться и подавать сейчас сломленный до птеночного писка голос.
— Я… п-помогала Аиде надеть корсет.
В комнате воцарилась склепная тишина. «Почему она так напугана? Алоис Транси не выглядит устрашающим. Он…», — я не могла подобрать эпитеты к Его биографии, но её страх застал меня врасплох, спутав все мои мысли в шерстяной клубок. Во рту застряла полынная горечь. Я не могла измерить в плетрах, насколько я была напугана сложившейся конъюнктурой. Ожидание расщепляло меня на атомы. Дрожь Ханны, которую я чувствовала на физическом уровне, словно её сиамский близнец, уничтожала почву подо мной.
— Теперь твои грязные домогательства так называются? — гневно процедил Он. Я вздрогнула. А затем рефлекторно вскрикнула, когда услышала Его приближающиеся шаги, сопровождённые инкриминированиями в её адрес. — Убери от неё свои руки, паршивая шлюха!
Мои жалобные писки, вызванные испугом, утонули в звуках Его ударов, которые, по всей видимости, посыпались на спину служанки. Стуки смешивались с её протяжными стонами. Мои глаза остекленели от животного ужаса. Я обняла саму себя ещё крепче, словно пытаясь выжать из тела все соки, дабы уменьшиться. А лучше — исчезнуть с этого неравного гладиаторского поля, где Ханна погибала без возможности сопротивляться. За моей спиной происходила страшная дегуманизация, с которой я боялась настроить зрительный контакт. Но, к сожалению, мой фантом мог выходить из тела и наблюдать за происходящим под другим ракурсом. Алоис жестоко колотил её спину, а затем, схватив за волосы девушку, впечатал сапог в её позвоночник; Ханна была зверски выставлена за дверь, а жестокий граф получил трофей в виде вырванных волос, которые он с небрежно высунутым языком бросил на пол, как никчёмный мусор. У фантома выступили солёные слёзы, а моё Я стояло на месте, не выпуская даже вдохи.
— Какая же омерзительная извращенка, — презрительно выругнулся Он, лениво пнув клочок аквамариновых прядей.
Мои ноги дрожали так, будто им приходилось переживать бастонаду. Я не понимала, почему мой разымчатый хозяин превратился в беспощадного абаима. И это непонимание сводило меня с ума. Я понимала лишь то, что мне следует хранить язык в ракушке безмолвия, но мне почему-то хотелось с жаром оправдать невинную Ханну. Жажда справедливости одержала победу над тихим рассудком.
— Мисс Ханна… не домогалась до меня… господин Алоис, — я произнесла это как можно тише, чтобы освободить свою совесть и не добавить ещё больше сухих веток в огонь Его настроения.
Я застыла, когда услышала, как Он снова зашагал ко мне. «Что я наделала? Мне следовало молчать!», — кидала я в себя яростные обвинения, как камни в неверную супругу, заслуживающую мучительную смерть. Меня атаковали и холод, и жар. Я нервно заламывала себе фаланги, осторожно глотая воздух, которого будто и не было.
— О, мне так нравится, когда ты признаёшь меня своим Высочеством! — Он снова очаровал меня своей гривуазной интонацией. Но через несколько секунд она сменилась строгостью бездушного палача, который созидал Тартар на земле, на зловещем эшафоте, где сгорели в огне многие праведники и грешники. — Но мне не нравится то, что ты защищаешь это отребье.
Я прекрасно понимала, что достигла апогея. Моя словесная дерзость уже прорвала озоновый слой, добравшись до сердцевины Его злобы. Но язык, лишённый скелета, всё равно предательски шевелился.
— Она всего лишь помогала мне…
Я чувствовала, что это конец. Всё стихло. И, казалось бы, даже свечи в канделябрах потухли, обмакнув комнату в многозначительный мрак. Внутренняя мгла сжирала меня заживо, не давясь расплавом костей. Шаги монотонно приближались ко мне. Постукивание маленьких каблуков будто отражало моё сердце. Стук — толчок. Ещё один стук, раздавшийся почти под ухом — остановка. Я больше ничего не чувствовала, кроме Его суховейного дыхания на своей шее. Мои зрачки впились в настенные часы, мечтая сломать стрелки, чтобы заморозить ход непредсказуемого мира. Я хотела, чтобы всё замерло вместе со мной, но чужое дыхание продолжало провокационно скользить по чувствительной коже.
— Зачем тебе эта потаскуха, когда есть я?
Мои ланиты стали серизовыми. Если бы мы оказались в романе, я бы хотела, чтобы после этих слов поставили множество лакун и никаких больше актов. Просто пустота. Просто пустые строки. Просто спокойствие на душе и в тесной груди. Его ладонь опустилась на моё плечо. Пальцы непристойно ласкали ключицу. Внутри меня произошло инквизиторское сожжение. Я оказала трусливое сопротивление:
— Н-но…
— Не сопротивляйся, — шепнули мне в мочку уха, туже затянув корсет; от резкой давки я замолчала, перестав в том числе и дышать. В таком положении я слышала ещё более отчётливо. — Я справлюсь с этим лучше, чем какая-то грязная служанка.
Я чётко слышала, как Его язык выбрался наружу, игриво коснувшись моей раковины. Чужие руки аккуратно удерживали меня, словно я была хрупкой финифтью. Меня одолело состояние бахмура. Я снова смотрела на всё это со стороны, запоздало подметив, что ностальгическая мозаика передо мной начала снова расслаиваться. Мой организм заблокировал это воспоминание. Я не хотела оживлять его. Это слишком… Поэтому, когда я зажмурила глаза, меня встретил мягкий сумрак настоящего.
И любопытные глаза Алоиса, полные одновременно зеркального отчаяния. Он повторил свой вопрос: «Как ты собираешься оправдать своё поведение, Аи?». Я пыталась вернуться в ту главу, где расцвела моя влюблённость в Него, чтобы применить иную тактику для освобождения. Кадры прошлого скоропалительно меняли друг друга, оставляя на мне часть осадков. Поэтому моя рука сомнабулически притянула Его за затылок к моему лицу. Наши губы сумбурно встретились. Я прикрыла веки, хороня плачущую гордость. Это был поцелуй со вкусом горечи, соли и пламя.
Однако Алоис быстро выбрался из моего плена, грубо впечатав меня в постель своими руками. Ладони яростно сжимали мои плечи. Он смотрел на меня, как берсеркер, при виде которого я покрылась потом. Его взгляд непоколебимо твердил, что Он не верит в мою любовь. Но в какой-то момент военная выдержка сломилась, выпустив наружу беззащитного ребёнка, который хотел быть обманутым моими чувствами.
— Не отпускай меня! — приказ исходил из самого сердца страдающим криком, и ныне в Его глазах было написано, что моя любовь — самая прекрасная ложь на свете. Мы слились в ещё одном исступлённом поцелуе, от которого стенали наши души, но каждая рыдала о чём-то своём, не соединяясь с соседней.
