Бабочка под стеклом

По пробужлению меня преследовали дезориентированность и ощущение летаргии: зрачки автоматически исследовали помещение, но не могли уловить знакомые силуэты, терпя многочисленные афронты, а тело и вовсе отказывалось подавать мизерные признаки жизни. Я чувствовала себя потухшей канделой, которая окунулась в полымя густой тьмы. Однако сквозь мутные пятна я смогла разглядеть просвет, словно в пресную воду окунулась очищающая рука проповедника. Вязкие аскофиллумы покорно расступились, словно перед кайзером, позволив мне всплыть на поверхность, где на меня обеспокоенно смотрели светозарные небесные глаза. — Аи! Через плотный монжюс ко мне прорвался родной голос. Этот глаз — икона во время коленопреклонения и аналой, на котором мирно покоилось моё Священное Писание. Внимая ему, я подписала договор всегда просыпаться на его зов, даже если я захлёбываюсь кровью или лежу без сознания, как акула, проткнутая гарпуном. Я дала клятву принимать его распускающиеся в увядании смолянистые аквилегии на раны, забывая о том, что они ядовиты. Ведь такова любовь — её фундамент сложен в добровольных жертвоприношениях. Борозды затягиваются с помощью бальзама обоюдных ласк, взаимных извинений и сплетённых рук. Моя жертва вознаградилась объятиями брошенного ребёнка, чьи сломанные шарниры пытались ответно разрушить мои — то ли ради мести за то, что я вынудила его почувствовать себя снова одиноким, то ли ради неконтролируемой любви, которая рождает витки войны за предсмертный поцелуй. — А-Алоис… — едва пробудился мой стылый голос. Я смотрела на своего возлюбленного, как на сакральный десус, и видела в нём живое воплощение Машиаха, который собирался повторно изувечить себя во имя чужих грехопадений — ведь Он сам недавно пережил обморок. — Как ты себя чувствуешь? Я нашла в себе силы вяло приподнять десницу, чтобы погладить Его по щеке. Ощущение было такое, словно её поразила гипестезия. Любовь — это слабость и сила; лишь её можно использовать, как манипуляцию, и лишь ею можно обороняться, как орудием для массового истребления. Она уничтожала меня, чтобы воскресить в совершенном теле. Вопреки слабости, она вела меня, как младенца по тернистому пути эволюции. Но Алоис отрёкся от моего пыла. — Ты что, совсем идиотка?! — внезапно задребезжал Его глас разбитым хрусталём. Он оскорблённо отстранился от меня. — Ты должна думать сейчас о себе! Если ты не выживешь, я… — Алоис задрожал, Его голова опустилась вниз, кулаки крепко сжались. — Аи, не смей покидать меня, я не прощу тебе это! Он кричал, словно инокиня, стенающая по чужим душам. Меня охватил озноб. Такое ощущение, словно я была на спиритическом сеансе, откуда выбрался озлобленный дух. Борясь с рефлекторным страхом, я взволнованно потянулась к Алоису, чтобы успокоить Его. — А-Алоис… — моя длань нервно дрожала. Под кожей стреляли митральезой горячие импульсы. Конечность предательски застыла в воздухе, как испуганная птица. — Я не собираюсь исчезать из твоей жизни… Его белёсая макушка слабо дёрнулась. Почему-то толчок страха усилился, вынудив меня вернуть руку на место. Я просто безучастно наблюдала за тем, как тяжело вздымается тело Алоиса, ожидая от Него хоть какой-то реакции. — У тебя высокая температура… — донёсся приглушённый звук из-под Его головы. Он сказал это так, будто я нахожусь при смерти. Я совсем не ожидала от Него подобного отклика. Внутри меня образовалась хара, в которой увязли мои эмоции. Я даже не заметила, как чувствую себя. После Его слов у меня действительно образовалось переменчивое состояние: жар и холод, слившись в инь и янь, лишили меня дара определять, что со мной. Но я заставила воображаемую норию поднять эмоции, разбудить импульсы, вынуждающие действовать. — Её всегда можно сбить… — каким-то сочувствующим тоном произнесла я. — Уже второй час не можем! — завопил в истерике Он, задрав голову; в Него словно вселился ларв, сделавший Его одержимым, сумасшедшим, опасным. — Как ты вообще посмела заболеть?! Я… я так зол на тебя! Потому что боюсь потерять… — Его голос стих, но затем снова повысился с повторным сжатием кулаков. — Ты должна была лучше следить за здоровьем, чтобы не беспокоить меня! В Него будто была введена доза интоксикации. Я испуганно воззрилась на Алоиса, чувствуя, как переживаю внутренний катализ от Его терзаний. Тогда в моём онемевшем теле проснулся идеомоторный акт, принудивший меня решительно прикоснуться к возлюбленному. Я погладила Его по гладкому лицу, смывая ещё нерождённые слёзы. Подспудный страх перекрылся состраданием. — Прости меня… — виновато прошептала я, отрешившись от личных страданий, сосредоточившись на Его. После моих слов Его лицо, залитое приободрённым бликом, поднялось. Я всмотрелась в Его глаза, напоминающие поблёскивающее на рассвете море, и через силу мягко улыбнулась. Он ответно прикоснулся к моей руке и трепетно сжал её, поглаживая фаланги большим пальцем, словно уважительно лаская панагию. У меня перехватило дыхание. Снова между нами спустя, казалось бы, долгое время после перепитий восстановилась особая близость, когда из каждой горячей поры летят искры. Мне так не хватало этого. Я так устала от бесконечных метаний по своему сознанию, где пыталась найти опору хоть в чём-либо. — Нет, ты прости, — всхлипнув, трогательно пролепетал Алоис; Его нажим на мою руку стал чуть сильнее, но по-прежнему оставался бережным, в прикосновение вшёптывалось ощутимое сердцем обещание быть всегда рядом. — Это я должен был следить за тобой. Я не уследил за своим братом, из-за чего он погиб, а теперь ещё и ты… Я вздрогнула. Невидимая молния юркой змейкой проникла в мою плоть, обвив сентиментальное сердце. Биение отдавалось в ушах приятным барабанным ритмом, а котором сокрыто витиеватое признание. Я уже не владела своим одеревеневшим языком, за меня кто-то автоматически говорил, словно я доска Уиджи. — Алоис, я не покину тебя. Я соберу все свои силы, чтобы быстрее поправиться. Я не прощу себе, если заставлю Тебя грустить своим состоянием. — Обещаешь? — последовало незамедлительное обращение ко мне. И глаза, что были полны незримыго океана слёз, впились в мою дрожащую душу. — Клянусь, — без раздумий сказала я, умиротворённо прислонившись лбом к Его лбу. Это редкостное сближение, не прерываемое посторонними свидетелями, по-настоящему очаровывает и приводит в забвение. Сладость мелодичной тишины тянется шёлковой нитью, обращаясь в млечный путь, и сыплется драгоценными камнями в руки. Мысли становятся фортификационными, на душе фиксируется чувство покоя, и мне хочется сказать что-нибудь беззаботное, чтобы окончательно усмирить атмосферу. — Я должна признаться тебе, что просто отлыниваю от мытья полов, ха-ха… Но шутка, сопровождённая хриплым, почти сенильным смешком, оказалась провальной; Алоис резко отстранился от меня и накричал: — Это не смешно, Аи! Если с тобой случится что-то серьёзное… «Ты… действительно беспокоишься обо мне?», — думала я, смотря на Него глупыми и наивными глазами. Я так привыкла считать, что Он зациклен на себе, что каждый Его эмоциональный порыв, направленный на меня, расценивается как иллюзия. Как самая сладкая, яркая и желанная иллюзия, где Его глас — сочный цианид, дарующий прекрасную смерть, то ли низвергающую в Ад, то ли возносящую до Небес. Ох, Алоис, что же Ты творишь со мной? Как мне быть, чтобы не лишиться рассудка? — Всё будет хорошо, — взволнованно пообещала я, продолжая глупо превращать диалог в фарс — многие говорили мне, что лёгкий юмор спасает ситуации. — Я же должна ещё убраться в поместье. — Забудь об этом! — снова резкий крик, который вынуждает меня едва ли не подпрыгнуть. И снова нежное прикосновение к обеим рукам, усмиряющее тревогу. — Теперь всё изменится. Ты больше не будешь работать у меня служанкой. Пусть Ханна сама вылизывает всё, а ты будешь просто рядом со мной. Я не сразу вняла Его заявлению. В моём организме появилась ареактивность, отвергающая понимание Его фраз. Это ведь невозможно. Нет, нет, нет, мне это снится. Это бред, ниспосланный на меня болезнью. Да, точно, за антимонией я позабыла о своём состоянии. У меня снова проснулись жар и слабость, поэтому я откинулась на подушку, разглядывая пустыми глазами потолок. Да, это наверняка галлюцинации. — Я… Алоис, это неправильно, я не смогу привыкнуть, — начала торопливо бормотать я, но мой пыл остановили. — Но то, что ты станешь равной мне, не уберёт с тебя обязанностей подчиняться. А это — мой приказ, — Он выделил последнее предложение, стрельнув кокетливым взглядом, от которого у меня повысился тонус. — Ты станешь госпожой моего сердца. Можешь тоже отдать мне свой первый приказ. «Госпожа Его сердца… Хах, о таком титуле можно только мечтать. Может, я нахожусь на грани смерти, а происходящее сейчас — мои последние мечты? Да, это больше похоже на правду», — думала я, всё равно ощущая наивные толчки радостного сердца. Рационализм не помешал мне ощущать путешествие доверчивых электрических импульсов в теле. Это звучало ужасно по отношению к Ханне, но… во мне неожиданно взыграл эгоист. Влюблённый и счастливый эгоист. И, пожалуй, на этой ноте я поняла, что это — одна из немногих моих искренних эмоций. Эгоистичная радость была чёрной и вязкой, как отвратительный мазут. Но как же в ней было приятно тонуть… — Поцелуй меня, — на одном дыхании выпалила я, совершенно не руководствуясь мышлением. Это всё, что мне пришло в голову. Я даже не знала, честное ли это желание или я в очередной раз хотела угодить Ему. — Пф, — неожиданно ухмыльнулся Алоис, смотря на меня плутоватым взглядом. Моя уверенность немного пошатнулась. — И это всё? Ты ведь можешь загадать что угодно. Когда-то я бы, наверное, пожелала свободу. Но сейчас моя свобода крылась в счастье человека напротив. Или же я просто знаю, что Он не услышит этот приказ? Алоис предсказуем: Он дарует ощущение мнимой власти, но на самом деле у тебя нет никаких привилегий, кроме как стать жертвой Его искушений. Но для меня сейчас это своего рода благодать. Я самолично позволяю Ему быть доминантом. Я, видимо, стала мазохисткой, которая подыгрывает Ему для разнообразия, чтобы потом вновь оказаться в замкнутом кругу, из которого мы не хотим выбираться. Наши отношения, кажется, построены на взаимном безумии. Хорошо ли это? Я никогда не узнаю ответ. Потому что безумцы уже ничего не знают и не понимают. — Ну, в первый раз женщина должна быть скромной, — шутливо оправдалась я. — Глупые стереотипы, — Алоис небрежно махнул рукой. — Со мной ты можешь быть собой в любой раз. Что за тёмная каббала кроется в Его ангельском покрове, которая наделяет определённые Его слова мистическими свойствами? Я несколько раз повторила в голове последние слова Алоиса, алчно слизывая их с губ, как долгожданную влагу посреди Сахары. Теперь я знала точно, что моё желание было осознанным. Я действительно хотела впиться в эти соблазнительно ухмыляющиеся уста. Мне показалось, что я впервые за всё время ощутила сексуальное напряжение с Ним. Впервые, кажется, была готова сама броситься на Него мартовской кошкой, молясь, чтобы этот месяц любви не кончался. В слиянии наших губ я видела панацею от болезни. — Значит, не поцелуешь? — расстроенно уточнила я, точно нашумевший ребёнок, который выпрашивал смягчённое наказание. — Я сделаю кое-что получше, — томно прошептал Он, и Его следующая улыбка приятно обожгла мою трепещущую душу. Он осторожно, словно гибкий ягуар, забрался на постель, оседлав мои бёдра. Я перестала понимать, по каким причинам температура моего тела начала яростно зашкаливать. Женственная поза совершенно не убавляла Его мужскую харизму, потому что я знала, что это лишь внешний облик — в Его действиях кроется лишь грубая энергетика, пред которой хочется податливо ослабнуть. Но я постаралась стряхнуть с себя демоническое наваждение, руководствуясь беспокойством. — А-Алоис… — мой голос предательски дрожал, выдавая горючую жажду увидеть Его во всей красе. — Не нужно рисковать. Ты можешь заразиться, если настолько… приблизишься ко мне. — Ну и что? — легкомысленно пожал Он плечами, широко улыбнувшись. — Лучше я умру от болезни, но слившись перед этим с тобой, чем от воздержания. — Не заставляй меня чувствовать себя виноватой… — Ты уже давно виновата в том, что я схожу с ума по тебе. — Я… даже не старалась… — эта игра в соблазнительные амфиболии всё больше искушала меня. Непривычно чувствовать голод по мужскому телу, ведь в моём возрасте это кажется постыдным. Но, когда я смотрю на Алоиса, я понимаю, что мне должно быть стыдно за то, что я ограничиваю с Ним свои желания. Он тот, кто вгонит саму алую кровь в стыд. Тот, кто окунёт меня в пучину естественного желания. И я улыбнулась Ему в ответ, кокетливо добавив: — Но я довольна своими трудами. — Ты ведь всегда можешь остановить меня своим приказом, помнишь? Помню. И знаю, что Он всего лишь провоцирует меня, чтобы я с жаром ответила: — Не хочу, чтобы Ты останавливался. Поцелуй, что горячее магмы, обрушился на меня со сверхъестественной силой. Языки сплелись в дьявольской пляске, и хоть я едва поспевала за ритмом Алоиса, меня всё равно подкидывало до сладкого Эмпирея. Мои руки охотничьими лапами впивались в Его спину, сминая ненужные складки сюртука, пока Его задирали мою униформу. Я таяла восковой фигурой под Его животным напором, оправдывая адскую слабость в теле Его ворожбой. Плоть, вопреки частичному обмяканию, охотно вибрировала от каждого Его действа. Но, когда Его губы опустились на моё плечо, Алоис внезапно замер. Я настороженно всмотрелась в лицо, что было помутнено странной тоской. — Ты выглядишь грустным… — заметила я; мой голос перенял Его настрой, сделавшись печальным, почти траурным. — Аи, скажи, тебе до сих пор больно? — игнорируя мой вопрос, Алоис безэмоционально провёл пальцами по моему плечу. Сначала я не поняла, о чём идёт речь, но потом вспомнила о шраме после Его удара вилкой. Я почему-то поёжилась, но нашла в себе силы проявить оптимизм. Да, тогда мне было ужасно больно, я долго оплакивала эту кровоточащую рану. Но теперь всё позади. Нужно отпустить прошлое, в котором нет ни настоящего, ни будущего. — Нет, уже давно зажило. Но Алоис будто не верил мне. Он впал в глубокую дисфорию, в болото, из которого выбираются лишь обглоданные скелеты, в морозящие раздумья, от которых мозг покрывается бороздами. Мне стало страшно за Него. Ещё страшнее было от того, что я не знала, как проявить себя в это неловкое мгновение. Оцепеневший, Он вызывал жалость и чувство ужасной скорби. Алоис был жив, но сейчас я почему-то видела в Нём идеальный труп. — Аи, я не понимаю, почему причинял тебе такую боль, — признался Он осипшим голосом. — Ты ведь не была похожа на тех деревенских жителей, которые смотрели на меня, как на дерьмо. Тогда почему я вёл себя с тобой, как то самое дерьмо, которым я отражался в их зрачках? Я смотрела на Него, как буриданов осёл, не зная, что делать и что сказать. Может, я и была ужасно наивной идиоткой, но в Его словах я не нашла и грамма фальши. Теперь мне стало больно, но совсем по-другому. Его слова задели мой спирит, и он выпорхнул наружу с воодушевляющей речью, пронизанной таким же откровением: — Алоис, успокойся, — я обхватила ладонями Его лицо, ужаснувшись от того, что оно было столь пустым и печальным. — Ты не виноват. Ты всё ещё живёшь прошлым, которому пытаешься отомстить через настоящее. Но мстить не нужно. Месть тянет на дно, а забвение — это шаг вперёд. Просто перестань оборачиваться на неё и увидишь, какой впереди красивый мир, где нет ненависти, где не приходится панически защищаться от призраков. Ты постепенно меняешься, я прекрасно вижу это, и я готова поддерживать Тебя, сражаясь с фантомами из прошлого. Только доверься мне. Только не останавливайся. Только поверь в Себя. Несколько секунд Он фланирует в каком-то безвременье, обдумывая мою философию. Затем, словно поднимаясь с разбитых колен навстречу судьбе, заново впаивается в мои ждущие губы. Поцелуй быстро переходит на плечо, где притаился тот самый шрам, и Алоис уже без угрызений совести ласкает шершавую кожу. Язык изящно обводит каждый контур, опускаясь к ключице. Лёгкий укус, заживляющий поцелуй и прикосновение к вздымающейся груди. Мои пальцы охотно зарываются в густую шевелюру, массируя каждый участок головы, словно я пытаюсь отсечь ненужные мысли. Я дышу учащённо от того, как Его ладони сминают выпуклую часть тела, и сжимаю, кажется, со всей дури чужой стан своими трясущимися ногами. Меня одолевает преципитация, в которой я ловлю раскалённый воздух. Как давно я так хочу Его? Когда в последний раз моё сердце так металось по грудной клетке? Я неосознанно вжимаю Его голову в участок между грудей, едва подавляя крик удовольствия. — Алоис… Позволяю стону вырваться наружу, и чувствую частичное освобождение, частичную лёгкость от груза фееричных эмоций. Кольцо моих рук ослабляется, позволяя Алоису приподняться на локтях. Я смущённо смеюсь от того, что сократила Ему воздух в порыве бурных чувств, на что Он серьёзно говорит мне: — Джим. — Что…? — Это… моё настоящее имя, — помедлив, сообщил мне Алоис. — Я отказался от него, потому что оно напоминало мне о прошлом. Назови моё настоящее имя, Аи. Я хочу узнать, каков его вкус сейчас. Он доверился мне. Это осознание поразило эйфорией каждую мою корпускулу. «Значит, Джим…», — я повторяла Его имя, открывая для себя новую личность возлюбленного. «Джим, Джим, Джим… Мой дорогой Джим», — по-девичьи лепетала я, словно исписывая имя любимого однокашника на своих окне и тетради. Мой помутнённый рассудок был уверен в том, что это новый виток нашей истории. Я правда перестала думать о будущих препонах. Мне казалось, что мы находимся в другой Вселенной, где нет времени, людей и звуков. — У тебя красивое имя, Джим, — сказала с широкой улыбкой я. Если бы Алоис был планетой, то Он бы стал Нептуном — самая далёкая от солнца, самая холодная и отрешённая. Но я бы стала Его Деспиной, которая бы неустанно следовала за Его полётом. Он прочитал это в моих глазах, и Ему стало значительно легче. Наши души проросли в друг друге, как диковинные деревья. — Уже не больно, — многозрачительно произносит Алоис, улыбаясь по-настоящему, словно провожая в последний путь старого друга. — Аи, только от тебя зависит, насколько я изменюсь. «От меня…?», — эхом пронеслось в голове. Не знаю почему, но эта фраза убавила мой романтический настрой. Я не любила брать на себя ответственность. Думая об Алоисе, мне казалось, что я беру ответственность за целый мир. Одно моё неверное слово может разрушить баланс. Влажные поцелуи уже не могли вернуть меня в прежнее мирное русло. Головокружение вернулось. Я неподвижно лежала на кровати, пока длань Алоиса не проникла под моё нижнее бельё. Нарастающая тревога навела на меня некую фригидность, при которой я морщилась от ощущения Его пальцев на своём естестве. Мне было стыдно обрывать возлюбленного на пикантном моменте, но у меня из головы не выходила фраза: «Всё зависит от тебя». Она въелась в кору мозга и то исчезала, то возвращалась, как рецидив. Я не выдержала и перехватила руку Алоиса. Он непонимающе посмотрел на меня, а я в этот момент чувствовала себя мессией, который обязан положить конец людским страданиям. — Алоис… — я неохотно убрала Его руку и начала виновато мямлить: — Мой второй приказ… Останови войну с Сиэлем. — Что? — Он, как я и думала, резко отстранился. Ярко-голубые глаза, в которых горел лихорадочный огонёк, потухли, обратившись в илистое дно. — Ты не хочешь, чтобы я причинил ему боль? Защищаешь его? — Защищаю Тебя, — поправила я Его. — Не хочу, чтобы пострадал Ты. — Значит, сомневаешься во мне, — не слушая меня, угрюмо пробормотал Он, встав с кровати. Его остекляневший взор устремился к двери. Я хотела остановить Его. Хотела буйно бросить отповеди, чтобы доказать свои чувства. Но меня накрыла такая слабость, что я не могла сопротивляться хотя бы словесно. — Ты всё переворачиваешь, — почти что прохрипела я, теряя пространство перед собой; всё меркло и расплывалось. — Но у меня нет сил спорить… — А у меня нет желания, — холодно отрезал Он, прежде чем хлопнуть дверью. Я чувствовала упадок сил от разорванного диалога. Моральная боль настолько сильно душила меня, что я сползла с кровати, чтобы догнать Алоиса. Раздавшийся грохот привёл ко мне Ханну, которая тут же бросилась проверять меня. Она что-то быстро и громко говорила, но я слышала лишь неразборчивые звуки и лязги, и чувствовала её ладони на своём мокром лбу. Затем в комнату обратно ворвался Алоис. Я видела всё размыто, но почему-то именно Его образ сильно отличался от прочих бесформенных тел. — Ханна, что с Аидой?! Забери её болезнь себе, слышишь?! Почему-то я слышала, о чём Он говорит. Он ругался на Ханну. И яростно тряс её за плечи. А я ничего не могла сделать. И ничего не могла сказать. Я лишь беспомощно наблюдала за живыми пятнами, которые то приближались ко мне, то отдалялись. Затем я свернулась панголином, когда почувствовала, как мои органы мощно скрутило спиралью. — Аида! Это был голос Алоиса. Ангельский звук, ради которого было не страшно умереть. Так я и прошептала в бреду, прежде чем окунуться в беспросветную тьму.