Бабочка под стеклом

— Добро пожаловать в мои скромные угодья, — официально заявил барон, приглашая меня войти в небольшое помещение. На ватных ногах я вошла в локацию, напоминающую культурную остерию, имеющую устойчивое амбре специй и благовоний. Хотя я была уверена, что столкнусь с настроением кантины, в которых сидят хроникалы, мародёры и рэкетиры. Однако, несмотря на насполагающую атмосферу, подсознание не могло впасть в тягучее забвение. Оно всё ещё крутилось глиной на кружале паники, упиваясь страхом и параноидальными мыслями. — Не хочешь присесть? Внезапное предложение барона заставило меня вздрогнуть. Я посмотрела в его обманчиво добрые глаза и, решив, что должна идти на компромиссы, скромно заняла место за небольшим столиком. Комната покоилась в уютном полумраке, которая предлагала моральный пилатес, но я всё ещё стоически отбрасывала её пикантные нашёптывания. — Расскажи о себе, — очередное вздрагивание, когда Беррингтон подсаживается ко мне, складывает вместе руки и заинтересовано смотрит, ожидая интригующую повесть. Орельдурсовые очи смотрят на меня с такой пытливостью, что я чувствую себя на трибунале. Его внимание было плахами, которые разжигали передо мной костёр, паля мою уверенность в себе. От неё, впрочем, остался сизый пепел ещё тогда, когда мы только заняли сцену. Я тряслась, но заставила себя успокоиться мыслями о том, что Сиэль не оставит меня хотя бы потому, что ему нужно разгадать это дело для Королевы. Поэтому, взяв себя в руки, я начала придумывать на ходу историю: — Я… Мы с сестрой росли в бедной семье, пока нас не забрал к себе тот торговец… — Лау? — перебил меня барон. — Какой хороший человек, он мне сразу понравился. — Нам тоже, — растерянно продолжила я. — Поэтому мы сразу доверились ему. — О нет, не стоит быть столь наивными, — Берриргтон возмущённо развёл руками, словно разговаривая не с лореткой, а непрочным ребёнком. Почему он вообще вступил в этот диалог? Я не жаловалась на то, что мне удавалось растягивать время, но его мирное поведение было подозрительным. — Дивных юноток, конечно, украшает такая черта, но она часто играет с ними летальную шутку. Но вам ведь повезло, верно? — Да, Лау забрал нас в свой гарем, где его помощницы обучили нас искусству гейш. Они увидели в нас потенциал. — Правда? — он недоверчиво приподнял брови. — Но этот танец сильно отличался от традиционного байле гейш. Теперь настала очередь моих бровей взлететь вверх. Он предстал амфисбеной, к которой невозможно подобраться даже со спины — повсюду бдительность и осведомлённость о чужих неосторожных шагах. По спине медленно-медленно поползли мурашки. — Впрочем, это не так важно, ведь вы всё равно прекрасно выступили, а иностранному торговцу нужно на чём-то наживаться. Я облегчённо вздохнула. Сердце, поравняшее ритм с бегом асиноникса, замедлилось. Я уже более бесстрастно смотрела на любопытного барона, который продолжал увлечённо изучать меня. Как странно, что в человеке, который издевается над девушками, не прослеживается дух салуновских пропойц. Должно быть, понять актёров сможет лишь сам лицедей. Я в этом спектакле всего лишь необразованный зритель, у которого легко отнять конфету, заменив её пробиркой с ядом, но за цветистой упаковкой я не замечу различия. — Почему Вы не взяли мою сестру? — резко спросила я, задумавшись о том, что смогу изменить его мнение. Без поддержки Сиэля я чувствовала себя беспомощной сиротой. — Дело в том, что я уже взял одну девушку, — я вздрогнула. Тогда где же она? Неужели он уже отравил её? — Не хотел говорить Лау правду, полагая, что он разочаруется во мне. А я бы хотел, чтобы он и дальше продолжал радовать меня своими партиями. Вы с сестрой очаровали меня с первого взгляда, — с сожалеющего тона Беррингтон перетёк на флиртующий, сопроводив перемену мимолётным прикосновением к моей руке. — Думаю, другие товары будут не хуже. Меня захлестнуло отвращение. Оно колыхалось в котле терпения, пока не начало разбрызгиваться из стороны в сторону, опасно закипев под воздействием стыда. Я постаралась не слишком резко отдёрнуть запятнанную конечность под незаметным сцеплением зубов, за которыми буйно грохотали проклятия и ругательства. — Что плохого в том, чтобы взять ещё одну девушку? — не сдавалась я. — Моя сестра очень хочет… попасть к Вам. — Нет, она хочет быть с тобой, — барон одобрительно встретил мои сопротивления, чему я удивилась. — Совсем ещё юный цветок для полного расцвета, ей нужно время. — Если всё время растить цветы в теплице, а затем внезапно перенести на незнакомую территорию, они скоротечной завянут. Тогда смысл их неустанно оберегать, если позже они зачахнут без опеки? Пока они молодые, готовые познавать и привыкать, их нужно отпускать на волю. Барон откинулся на спинку стула, разглядывая меня под таким ракурсом с особым вниманием. Тёмные глаза посветлели до оттенка лавальера под натиском интереса, от которого мои ланиты предательски подрумянились. — Ты говоришь мудрые вещи. Может, ты и есть настоящая гейша? — в горле почему-то пересохло. — То ли Лау действительно пытается пробить себе дорогу богатства путём обмана, то ли это какой-то коварный план… Вот только какой? Просто я слышал о цепном псе Королевы, который расследует тёмные дела Лондона. Ты случайно не работаешь на него? Перед глазами образовался густой брюмер. Шоковое состояние лишило дара речи. Разве что мысленно я впадала в эмболофразию, произнося бессмысленные междометия вместо адекватных размышлений. Барон внимательно смотрел на моё восковое лицо, но не выражал порицание, в то время как я уже висела на эшафоте. Более того, его лик выражал потворство. — Вот ты и выдала себя, — со снисходительным смешком сказал он, на что я недоумённо воззрилась на него. Мой взгляд выражал обречение, а его — толерантность. Однако через некоторое время барон почему-то осунулся, став чересчур печальным, опустошённым и задумчивым. — Но так же твой взгляд выдаёт твою неопытность. Тебя насильно втянули в это расследование? Я могу помочь тебе выбраться из этого. — Что…? — только и сумела будто бы спустя тысячу оборотов мотылька вокруг лампы обескураженно выдать я. — Ты всё правильно поняла, — подтвердил он, кивнув седой головой. И в миг его глаза стали светлее янтаря, теплее солнцестояния и добрее божественного взора. — Граф — ужасный человек, раз он жертвует невинными подчинёнными. «Нет, это бред. Воздействие сказок ограничено — они никогда не перенесутся в реальность, останутся лишь в фантазиях, чтобы отвлекать от серых обстоятельств жизни», — рассуждала я, когда сумела вовремя дать себе грубую оплеуху. Меня не обмануть. Я не позволю. Не такому человеку. Мои брови неожиданно насупились, а губы поджались, выражая твёрдое недоверие. — А чем Вы лучше, если отравляете невинных девушек? — дерзновенно бросила я, гордо расправив рамены, точно железные крылья. — Тут вышла ошибка, дорогая, — незамедлительно ответил он; его голос понизился до скорбного шёпота, к которому я особенно внимательно прислушалась. — Этим занимаюсь не я. Нить размышлений резко оборвалась. Я часто захлопала глазами. Сердце лихорадочно застучало. — А кто? — сглотнув тугой ком, спросила я. — Лучше подумай о себе, — перевёл тему барон. — Гладя животное, в том числе цепного пса, ты полностью уверена, что оно не укусит тебя? Я сломлено покачнулась. Криминальный мир, в который я попала, окунул меня в воронку хаоса. Руминации о том, что думает обо мне Сиэль, вызывали множество вопросов без единого ответа. И давление Беррингтона, имеющее долю сермяжной истины, дополнительно ломало мою голову. Но я понимала, что это отвлекающий манёвр. И пусть он сбил меня с мыслей, через некоторое время я снова встала на ноги и посмотрела на него с вызовом. — Прирученное животное кусает нежно, — парировала я первым, что пришло мне на ум. Хоть я и понимала, что приручается в данном случае Сиэль. И я всё ещё продолжала подсознательно кусаться до первой капли крови. Мост доверия был слишком шатким, но эта тема не должна касаться подозрительного барона. — Но ты ведь ещё не приручила его, — заметив моё смятение, сказал он. Я мысленно обвинила себя в неумении разыгрывать спектакли. Как иронично: меня окружают одни актёры, но я так и не смогла перенять их мастерство. Я всё ещё была жалким дилетантом в сфере притворного искусства. — И зачем рисковать, если без непредсказуемых животных спокойно живётся? — Я не собираюсь принимать помощь человека, который работает на отравителя, — резко ответила я, всё ещё отрекаясь от его приторных речей. — Это… вынужденные обстоятельства, — тяжело вздохнул барон, припев возле меня на колени. Его взгляд обратился в смесь боли и траура. — Я обязан этому человеку жизнью, поэтому… отдаю долг. Если бы рядом с тобой была причина твоего существования здесь, ты бы смогла предать её? — я округлила глаза, впав в раздумья, в безвременье, в печаль. — Ответ очевиден. Твои глаза говорят, что тебе чужда подобная подлость. Ты знаешь, что такое честь. И знаешь, что ты сделаешь всё, чтобы отплатить своему спасителю. Особенно после его угроз. Мне хотелось крикнуть ему в лицо: «Что может быть важнее собственной чести и справедливости?! Ни одна жизнь не стоит того, чтобы ты продал свою человечность!». Затем я остановила себя. Потому что поняла, что я ничем не лучше. Все мы бросаемся патетичными фразами, создавая иллюзия благородства. Но, окажись мы в безысходной ситуации, собственные нравоучения превратятся в пустой звук. И первенство займёт способ выжить в этом царстве мрака. И всё же, несмотря на проданные принципы, мы будем по-прежнему учить других жизни, чтобы забыть о своём позоре, чтобы заглушить его, закрасить, не дать и намёка на него посторонним. Мы сделаем всё, чтобы оставить свою репутацию в глазах других чистой. Сделаем это и для самовнушения в том числе. Потому что не все из нас могут принять то, что человеческая природа полна чёрной гнили. — Но тебя я хочу спасти, — прервав мои спутанные мысли, жалобно простонал барон, с чувством впившись в мои плечи. — Ты не такая, как другие, я чувствую это. Ты… не заслуживаешь такой участи. Только не твой чистый разум, который ещё можно выудить из тьмы. — Слова ничего не значат, — холодно отозвалась я, вернув себе рациональность, и со строптивостью, которой почему-то стало меньше, оттолкнула его руки. — А как же другая девушка? Неужели она не заслужила жить? — Мой коллега… не поймёт меня, если я не приведу ему сегодня хотя бы одну девушку. Пойми, я не могу так рисковать! — он едва ли не подполз ко мне на коленях, заливаясь истерикой. — Иногда, чтобы спасти целый мир, нужно пожертвовать одним человеком. В этом неправильном мире… не выжить без жертвоприношений… — Вашим делом занялся граф Фантомхайв, и он обязательно разгадает его. Если Вы ни в чём не виноваты, тогда давайте сбежим вместе, — я решила проверить его готовность двигаться дальше. — Но граф, по всей видимости, бессердечный человек, если он заставил тебя сунуться в гущу этих мерзких событий… Снова давление. Снова смешение чувств и бесполезные размышления о том, что я лишь кусок мяса для льва в клетке, который усмирит животную агрессию. Мне стало дурно. Вся эта ситуация выходила из-под контроля. В голове даже не удавалось создать возможные сценарии, чтобы переиграть их. Внутри лишь пустота, чернота и апатия. — У нас нет выбора, — попыталась строго приговорить я, понимая, что это не просто слова для решения проблемы — выбора действительно не было. — Ведите сюда другую девушку и убираемся отсюда. — Я не могу предать того, кто подарил мне вторую жизнь… Неужели ты не понимаешь? — сломлено простонал Беррингтон, нервно царапая пол короткими ногтями. — Даже если меня поймают и обвинят, я умру хотя бы с мыслью о том, что не предал его. Я готов принять свою участь. А ты, девочка? Тебя не успеют спасти, если ты не сбежишь. Очередная дилемма. Очередное грубое вторжение в голову, в которой не осталось идей, как выбраться из этого влажного земного Тартара. Я ведь тоже хотела безумно жить. Несмотря на горести прошлого, в самые отчаянные моменты во мне оживала надежда, разрезающая ножницами уютного света густую мглу. И сейчас, стоя на лезвии тьмы, мне хотелось верить, что я увижу будущее. Было ли правильно ставить свою жизнь выше, равноценно рассматривая наши шансы с незнакомкой? Мне хотелось свалить всё на судьбу, где, если девушке суждено принести пользу миру, она выживет в любом случае. Ничто здесь не зависело от меня, кроме моей жизни. Что плохого в том, что я хочу дать себе шанс? — Тогда… помогите выбраться мне… Слова давались мне тяжело. Несмотря на то, что я понимала, что в любви к самому себе нет ничего срамного, я всё равно была зажата угрызением совести. Человеческая природа, одержимая корыстью, отвратительна. Но мы ведь были зачем-то созданы и оставлены, вопреки нашей тяге к грехам. А значит, я должна была выжить и узнать, почему Тектон дал мне свою благосклонность. — Сюда, милая, — барон торопливо подошёл к шкафу и, отодвинув его с мерзким скрипом, продемонстрировал мне запасную дверь. — И поскорее, иначе… — Вы ведь понимаете, что Вас ждёт? — осторожно предупредила я, всё ещё не веря в происходящее. — Как ты говорила, у меня нет выбора, — горестно усмехнулся Беррингтон, сжимая ручку двери. — Знаешь, я даже рад, что нас наконец-то смогут раскрыть. Ты ведь понимаешь, что я не смог бы самостоятельно прервать этот вечный круговорот мук. Я рад тому, что он закончится для меня, а перед искуплением грехов я смогу спасти хотя бы одну душу. Он говорил столь убедительно, что я перестала сомневаться в нём. Я не понимала, как такое могло произойти, как моя мнительность канула в неизвестности. В сердце отпечатались лишь тревога и благодарность. Но сказать прямо «спасибо» личности, которая подвергала других мучениям, я не смогла. Поэтому, храня за молчанием сгусток неясных эмоций, я двинулась вперёд с бешеным сердцебиением. Но, когда я вошла в предоставленные апартаменты, оно замерло с диким ужасом. Выбеленный закуток был наполнен горой изуродованных трупов. Некоторые мерлые тела успели разложиться, позволив толстым червям обвить их гнилые органы. Другие девушки были свежи, в стеклянных глазах ещё виднелись отпечатки угасающей жизни и пережитых событий, но неестественные позы изломанных тел порождали ещё больший ужас, чем вид давних покойниц. Серые вываливающиеся языки, обглоданные щёки, торчащие кости, омытые густой кровью, распухшие лица и пузырчатые образования на плоти, из которых стекал гной… Я прижалась к стене и зарыдала, запоздало осознав, что вот-вот присоединюсь к ним. Это ловушка. Он просто играл со мной. Я услышала позади в знак подтверждения догадок зловещий смех. Ко мне подошли и обхватили моё лицо ладонями, заставив всмотреться в чужие глаза. Теперь очи цвета бисмарк-фуризио, — бурое затмение с ихоровым отливом, — смотрели на меня с насмешкой и презрением. Я разрыдалась ещё сильнее, смотря со стороны на себя тем же взглядом. — Наивность тебе к лицу, — он ласково погладил меня, а затем резко схватил за волосы, намотав их на кулак. Моя голова опрокинулась, я издала страдальческий стон, захлёбываясь хрустальным ручьём слёз, что становились всё горше и горше. — Но она уничтожит тебя. Я взвизгнула, когда меня потянули обратно. Одним резким движением барон опрокинул меня на пол, нависнув над моим распластавшимся телом. Меня накрыл эллипсизм, который душил меня хуже, чем порочные прикосновения барона. Он отбросил субтильную маску, обнажив похотливую сущность. Моральная боль, затмив физическую, усилилась от осознания того, что меня так легко обмануть. Я никчёмная субстанция, не заслуживающая жизни с таким скаредным складом ума. Даже когда я вспомнила о ноже в кобуре и попыталась вонзить его в Беррингтона, он выхватил у меня оружие, мою последнюю надежду на спасение, и отбросил его в сторону. Чувство энуэмента убило меня. В этот раз мне хотелось думать о том, что та девушка выживет, несмотря ни на что. — Не так быстро, дорогая, — ехидно прошептал барон, в качестве наказания вжав мою голову в пол. Его пальцы с ненавистью сжимали корни моих волос, пока он удерживал меня в таком положении. Я морщилась и скулила побитым щенком, ощущая, как от давки будто растекаются извилины. Затем одна длань барона сковала в замке мои руки, а другая обжигала жгучими прикосновениями к трясущимся бёдрам. Слёзы помутнили взор. От того, как кончик его носа, по-собачьи вдыхая аромат моей плоти, задирал на мне ткань и касался нагой дермы, я извивалась дикой коброй и надрывала горло неуслышанным воплем всех, кто пал от его руки. Парейдолия образовывала передо мной умоляющие глаза тех девушек, от которых паника возрастала, а крик усиливался до страшной хрипоты. Но внезапно его парализующие движения прекратились. Я услышала громкое чавканье и лязг стали. Заставив подняться своё ослабевшее тело, я увидела белокурую юницу, держащую в руках мой нож. Она яростно вонзала его в пробитый череп барона, без сожаления размазывая по древесине кровавую кашу из остатков мозгов. Хлюпанья по багровой луже отзывались отвратительным эхом в ушах. Сердце, запрятанное в льдистый панцирь, внезапно забилось, когда незнакомка отбросила ниспадающие пряди. — От тебя одни проблемы, Аи, — язвительно пробормотал Он, с пренебрежением пнув лопнувший карий глаз Беррингтона, в котором сохранилось недоумение. От Его голоса я вся ожила и завибрировала, позабыв о том, что передо мной лежит труп возможного насильника. — Алоис!