Бабочка под стеклом

Мой резкий выпад закончился едва ли не фатальным исходом. Фрэнсис сражалась неистово, словно перед ней был не дилетант, а профессиональный фехтовальщик. Кончик её рапиры, разрезав ткань на плече моего фартука, рассёк и кожу. Мои дрожащие длани невольно выронили оружие, с бесславным звоном оказавшимся на полу. Сама я пошатнулась, всхлипнув; пережитые события позволили мне обрасти частичной бронёй, поэтому я не разрыдалась, как мне хотелось этого. Боль была незначительной по сравнению с той, что была у меня в прошлом и ждала ещё впереди, но почему-то моральные патемы соответствовали чувствам Иисуса на Голгофе. Мне хотелось рассмеяться: гомерически, надрывно, истерично, захлёбываясь имплицитным отчаянием. Потому что Фрэнсис была ретивой, словно темпераментный рысак, который не поддастся дрессировке низменного человека, а я была тем самым медлительнным и испуганным любителем, посмевшим поверить, что ласка решит всё. Маркиза позволила мне поверить в то, что я добилась её снисхождения, а сама с холодным расчётом указывала мне на моё подлинное место. Она впервые увидела меня в грязной трясине, а значит, отправит туда обратно. Вот о чём говорил Себастьян, загадочно улыбаясь мне. Он понимал, что я не выдержу, что мои крылья надежды станут костяными и я разобьюсь с горы, с которой меня сбросит Фрэнсис. Всё равно что поставить квёлого старика против вечно молодого Бога. Мой энтузиазм поспешно иссох, от чего я изнурённо осела на полу, рядом со своим оружием. — В тебе резко погас прошлый пыл, — заметила с иронией Фрэнсис. Я чувствовала, как её взгляд скользит по мне, проходит сквозь одежду, подмечая слабую плоть, неприспособленную к её тренировкам. Обращаться с огнестрельным оружием было действительно легче, и мой учитель был гораздо терпеливее. — Я уважаю людей, которые обладают решимостью, даже если им что-то не под силу. Но ты довольно быстро сдалась. Наша тренировка длится только десять минут, а ты уже на полу, готовая заплакать. Стоит ли мне тогда дальше обучать тебя? Если быть честной, мне хотелось сдаться. Эта сумбурная и жалкая алчба исходила из слабого и раненого тела, в котором появилось больше бреши. Кажется, лимит был достигнут, поэтому все мои шестерёнки начали безвозвратно падать, ржаветь и останавливаться. Только ещё живое и глупое сердце твердило, что я должна продолжать стоять на ногах. Ему, неподвижно закованному в клетке из рёбер, было легко давить на ватную плоть. — Какова твоя цель на самом деле? — маркиза подошла ближе ко мне, мнительно разглядывая с головы до ног. «Она чувствует, что со мной что-то не так, но не может понять, в чём причина», — сделала неутешительный вывод я. — Если Вы подозреваете меня в чём-то ужасном, зачем согласились тренировать меня? Я была обессилена от боя, от того, что подвела саму себя, от того, что вообще попала в круговорот бесконечных мытарств. Меня угнетали каждый шаг, который был сделан неправильно или поспешно, и невозможность перемотать время, чтобы исправить ошибки. У меня закончились ресурсы, чтобы плести взаимные интриги с дворянами. — Ты неглупая девушка, какой сперва показалась мне, — призналась Фрэнсис, и на ней, к моему удивлению, заиграла какая-то поощряющая ухмылка. — Сиэль по какой-то причине держит тебя поблизости, а значит, ты важная пешка в его руках. Но, когда я заметила боль, с которой ты пытаешься отбиться от меня, это насторожило меня. Чудится, что ты вот-вот сорвёшься с цепи и доставишь нам проблемы. Змею нужно убить до того, как она выберется из яйца. Ещё один шаг, оглушающий слух. Словно я оказалась в безликом вертепе, из глубины которой, величественно расхаживая по её просторам, вышел на свет гладный монстр. Я неосторожно запятнала его территорию своим присутствием, и его прячущееся в сердцевине зло забыло о милосердии. Фрэнсис по-прежнему уверенно держала в руках рапиру и была похожа на экзекуатора, готового сию же секунду привести прискорбный приговор к исполнению. Иронично, что всё это будет происходить за спиной Сиэля, который мирно ждал маркизу в гостиной; он сойдёт с ума, когда осознает, что не поучаствовал в казни. — Я только хочу защитить себя… — беспомощно прошелестел мой голос. Впервые за долгое время я была честной и с другими, и с самой собой. Было странно оказаться наедине с близнецом, от которого я безумно отреклась, смотреть в своё осунувшееся отражение и признавать поражение, не видя в идентичном лике осуждение. Мне не нужно было извиняться перед ним, потому что оно понимало всё без слов — мы ведь были одним целым. Пусть мы и разделились надолго до частичного забвения, но всё же, встретившись, сумели понять, что мы всё ещё принадлежим друг другу. Я представила, как прижимаюсь к ледяному зерцалу, где мой найденный близнец ответно прижался ко мне, и прошептала ему: «Я устала». — Я устала… — добавила вслух умирающим голосом я, расстегнув пуговицы платья, обнаживших шрам на груди, который не прекращал зудеть. Фрэнсис мгновенно изменилась в лице: восковая отрешённость обратилась в удивление, смешавшееся с ростком сочувствия. Наверное, в этот момент она сумела увидеть во мне не обезличенную слугу, а простого ребёнка — такого же, как и её дети. Она была бесстрастным воином, но материнский инстинкт не дремал, а был выгодно скрыт от глаз возможных супостатов. — Как ты получила его? — Я боролась за своё существование. «Ведь даже такие люди, как я, не имеющие за собой абсолютно ничего, тоже хотят жить и верить в то, что их будущее когда-нибудь наступит». Взгляд Фрэнсис укрылся пеленой тумана, в то время как в моём рассеялись похожие сгустки. Я поняла, что смогла случайно надавить на нужную точку. Я считала, что железному рыцарю, одержимому своей армипотенцией, следует приносить подношения с таким же оттенком. Но мне стоило рассуждать более обширно, ведь под любым доспехом скрывается отзывчивое сердце. Тем более у любящей матери. «Но не удивительно, что это не пришло мне сразу на ум, учитывая мои отношения с матерью», — эта мысль горчила, но я быстро изгнала её из головы. — Я оставила на тебе новый шрам, — бесцветно заметила она, разглядывая кровоточащий порез. Кажется, теперь её преследовало чувство вины? — Они сделают меня сильнее. Напомнят, что я не должна сдаваться, как я сделала это сейчас. — Оптимистично мыслишь, — снисходительный смешно дался ей с трудом. Между нами повисла напряжённая, электрическая атмосфера, в которой Фрэнсис чувствовала себя неправильной, ошибочно стремительной. — На сегодня закончим, — она отложила в сторону свою рапиру. — Промой рану. И разберись с причёской, — она вернула себе прежний тон, вопреки которому я сочла, что меня ждёт пощада.

***

Я бродила по роскошному убранству, ища ванную комнату. На узорчатых стенах висели портреты семейства Мидлфорд, на которых в глаза бросалась девочка, приближённая к моему возрасту. Она была похожа на малахима, самого ближнего небожителя к грешным людям. Может, я была чересчур наивна, но её чистые изумрудные глаза излучали даже сквозь материальный предмет доброту и светлую печаль, которую невольно хотелось разгадать и утихомирить. У меня диссонансный приступ, когда я представила её рядом с жнецом смерти Сиэлем. Каким бы субтильным он ни казался, его устойчивость к тьме и токсинам превратилась во вторую кожу, и она могла инфицировать тех глупцов, которые верили, что их света достаточно для неравной борьбы. Я пошла дальше, заставив себя остановиться от знакомого шума, который исходил из ближней комнаты. Любопытство было второй сутью почти каждого человека, поэтому я приоткрыла дверь, заглянув одним глазом в помещение, похожее на ещё одну тренировочную комнату. Там, держа рапиру, стояла девочка с портрета. Я не удивилась тому, что в семье, где доминирует женщина-амазонка, все дети были обучены тому же ремеслу. Но даже на приличном расстоянии я сумела заметить, что в ней нет духа дерзновенной валькирии, какой исходит от Фрэнсис. — Ой! — раздался тонкий голос девочки. Я вздрогнула, поняв, что меня поймали за бесстыдным наблюдением. Мои вуайеристические наклонности сыграли со мной злую шутку, от которой хотелось стыдливо взвыть. Я была на грани того, что моя отсеченная голова могла стать главным украшением в руках маркизы, а теперь я ещё и нарвалась на её дочь. Жизнь показала мне, что я не должна доверять миловидным папье-маше, за которыми могла скрываться чудовищная физия. Я вспомнила графа Фантомхайва: то, как искусно и разухабисто он менял свои бесконечные коллекции машкер — от бесхитростного дитя до плутоватого берсерка. Наблюдая за ним, я начала постепенно перенимать его полезную манеру. Раньше я презирала подобных лицедеев, пока не поняла, что они пытаются так выжить. Если у тебя нет силы — играй на чужих. И хоть арсенал моих масок был пока ограничен, и хоть я не была уверена в том, что некоторые амплуа подойдут мне, я рискованно надевала их. Риск стал моим вторым именем. Сегодня я была невинным агнецом. «Я по-своему ненавижу Вас, граф Фантомхайв. Но я не могу отрицать, что Вы научили меня ценному навыку». — Прошу прощения за то, что потревожила Ваш покой! Я… я заблудилась, — страдальчески лепетала я. — Вы… дочь маркизы? Меня поразили Ваши умения, поэтому я не вольно засмотрелась, но сейчас же покину Ваши покои. — П-пожалуйста, не говори Сиэлю, чем я занимаюсь! — вдруг завопила она не менее дрожащим голосом. Не ожидая подобную реакцию на свою лесть, я растерялась и искренне ответила: — Я не имею право вторгаться в личную жизнь своего господина. Впрочем, при иных обстоятельствах я тоже не увижу смысла лезть в чужие дела. Белокурая девочка посмотрела на меня с благодарностью и одновременно потаённой печалью. — Ты тренировалась с моей мамой? — Да. — Она… очень сильная женщина, — странно замявшись, пролепетала она. В её голове даже проскальзила нотка вины за то, что мне довелось пережить. — Можно я обработаю твою рану? — Я не смею тревожить Вас такой ерундой… Я несколько ошалела, поскольку не ожидала получить от дочери строгой валькирии и невесты цербера подобную милость. Моя робость была подлинной, что облегчило задачу, но вместе с тем я понимала, что могу легко запутаться в паутине её чар. Моя сострадательная суть умерла не до конца, поэтому я просила себя стать ещё осторожнее в этом диалоге. — Какая ты миленькая! — восторженной пташкой прощебетала она, крылатой походкой направившись к шкафу, из которого она извлекла бинт. — Я слышала, что ты слуга моего жениха, которой он доверяет, поэтому я должна привести тебя в порядок. Сделаю ему приятное. Она сделала особый акцент на последнем предложении, и зелень её очес потемнела под воздействием эндрофинов при упоминании Сиэля. Она присела подле меня, осторожно промокнула мою рану, от чего я поморщилась, и принялась покрывать её бинтами. — Как тебя зовут? — спросила она. — Аида. — Очень милое имя! А меня зовут Элизабет, но ты можешь звать меня Лиззи. «Элизабет, какой бы милой ты мне ни казалась, я никогда не назову тебя Лиззи, потому что это станет для меня верхом лицемерия. Я живу в театре и подыгрываю его сценариям, но это не значит, что я хочу всецело потерять себя», — строго подумала я, сопротивляясь её влиянию. — Ты не похожа на других его слуг, — заметила она. Я вопросительно склонила макушку. — Ты моя ровесница. Жаль, что нам приходится заниматься такими немилыми вещами, но… так нужно ради защиты Сиэля. Её гладкое и невинное личико было обмакнуто в чернила траура, из-за чего у меня рефлекторно возник вопрос: — Вам не нравится фехтование? — Я… не хочу быть сильной женщиной, как моя мама, — тяжело призналась она, сжимая миниатюрные кулаки. — Девочки должны быть окружены милыми вещами. Должны вышивать, учить поэзию, обниматься с мягкими игрушками, ходить на высоких каблуках и общаться с ровесницами. Я не могу позволить себе это, пока учусь сражаться. Я очень горжусь своей мамочкой, она — пример для подражания. Но не для моего. Я не хотела признаваться себе в этом, но настоящая Элизабет ничем не отличалась от себя картинной: тот же свет во взгляде и то же энигматическое клеймо печали. На какой-то миг во всём этом мрачном хаосе она показалась мне единственным адекватным лучом, что выведет из холодной пещеры в фееричную долину. Она была слишком откровенной, открытой книгой, которую не нужно было читать между строк, чтобы понять, чего она хочет: взаимной любви, дружбы и обычного девчачьего детства. Такого, которого не было и у меня. Но мы совсем не были похожи. «Ей не хватает общения с ровесницами, поэтому она невольно потянулась ко мне. Бедное дитя», — проскользнула мысль в моей голове. Но я не понимала, каким голосом она звучала: сардоническим или сердобольным. Я не хотела сосредотачиваться на том, что заставила меня испытывать эта девочка. Не в этой жизни, не в этом мире, не в моём теле, которое используют в своих ухищрениях все, кому позволяет положение. Я больше не поддамся, у меня свои игра и правила. — Вам незачем стыдиться, леди Элизабет. Лично Вы и Ваша мать вызываете у меня восхищение. А если Вы беспокоитесь по поводу того, что Вас не примут, стоит ли эти безвкусные и неискренне любящие люди Вашего внимания? — я акцентировала внимание на любимых людях, уповая на то, что смогу пошатнуть её отношение к Сиэлю. Пока я не знала, чем это может помочь мне, но мне хотелось заранее опробовать сумбурную идею. Или мне действительно было больно за то, что такая светлая девочка дарит своё сердце недостойному? Она подняла на меня блестящие, как хрусталики, глаза, и задумалась. Пыталась переварить мои слова, но в конце концов не смогла смириться с ними. — Стоят, если я люблю их, — твёрдо ответила она. — За любовь нужно сражаться. Именно поэтому я продолжаю держать шпагу вместо романов или цветов, — с грустью, но уверенностью уронила она. — А у тебя есть человек, которого ты любишь, Аида? Я отвела взор. Даже у филигранных лицедеев трескалась маска, когда кто-то грубо касался их сердца. Можно выдержать многие рубцы, но не те, которые наносят увечья хрупким чувствам. Любовь стала для меня проклятием, о котором я не хотела вспоминать. Я не заметила, как вышла из игры, продолжая молчать длительное время, за которое Элизабет сделала свои выводы. — Ты не должна бросать борьбу, какие бы немилые вещи тебе ни пришлось совершать, если ты любишь его. Я верю в вас, Аи! Она так лучезарно улыбнулась, назвав меня так, как это делал Алоис, что моё сердце чуть не разорвало грудь. Почему она должна была сказать это именно сейчас, когда я твёрдо решила отстаивать лишь свои интересы? Любовь будет лишней в моей жизни, я не создана для неё, и мир своим плевком уже доказал это не один раз. «Возможно, её выводы помогут мне в будущем», — я старалась думать лишь о выгоде и о себе, но выходило это без энтузиазма. В голове тщедушным голосом вертелась предательская мысль: «Я хочу верить тебе, Элизабет».

***

Когда мы закончили разговор с невестой графа, она опередила меня, спустившись в гостиную, и уже там я увидела Сиэля в её нежных объятиях. Он принимал их, как само собой разумеющееся, но не отвечал взаимностью. На душе почему-то поселилась скверна, хотя меня совершенно не должны волновать их взаимоотношения. Сиэль же, в свою очередь, встретившись с патербой в моих глазах, отвернулся, словно ему стало стыдно за происходящее. К чему бы такая реакция? Я встала рядом с одиноким дворецким, уповая на то, что он сумеет заразить меня своим бесстрастием. — Твой взгляд, обращённый на графа и его невесту, таит в себе зависть или же трогательную ревность? — над моим ухом пропел приторный голос Себастьяна. — Отвращение к мелочи, — огрызнулась я, не понимая, какого чёрта этот ракшас пытается склонить меня к подобным мыслям. — Да и что ты можешь знать о человеческих чувствах, кроме голода? — Я нахожусь достаточно долго на вашей Земле, поэтому заметил одну интересную деталь: у людей любовь и ненависть ходят, держась за руки. Они могут соблюдать дистанцию, но всегда будут находиться рядом, а могут наконец-то прижаться со страстью к друг другу. «Что за ересь несёт его грязный рот?», — занервничала я. — И когда же мне ждать твой страстный дуэт с тем жнецом непонятного пола? — я парировала едкостью, пытаясь отвлечь саму себя от странных и непрошенных мыслей. Я снова взглянула на Сиэля. Чувства, словно не мои, а навеянные тёмным наваждением, начали тихо бурлить во мне, набирая мощь. Это было необъяснимое явление, не поддающееся логике. Было глупо смотреть на изысканного графа и отвергать с притворным скепсисом его привлекательность, но я никогда не думала о нём в романтическом ключе. Это же невозможно, невероятно, это апогей абсурда. Всё, чего я хочу от него — получить освобождение. Но слова дворецкого стали для меня обсессией, которая начала изводить меня. Она впилась паразитирующим червём, что отравил сердце и подбрасывал ему нежеланные образы с графом. Я не могла принять эти мысли, они были чужими, инородными телами во мне, но бороться с ними было бесполезно. Я часто моргала, кривилась, царапала свои вспотевшие персты, но ничего не помогало. Может ли случиться такое, что на мои чувства повлиял демон? Потому что я не понимаю, как во мне могла произойти подобная перемена. — Элизабет, веди себя прилично! — голос Фрэнсис, к счастью, помог мне выйти из потока отвратительных мыслей. Но я чувствовала, что они вернутся ещё раз. Интуиция паниковала и спутывала мне в клубок трезвые размышления. — У нас вообще-то скоро будут гости. — Какие гости? — удивлённо уточнил Сиэль. — Один миленький граф, который представился твоим другом, — улыбаясь, сказала Элизабет. — У него есть друзья? — невольно спросила я. — Не припомню, — расплывчато отозвался Себастьян. Его настороженный голос вызывал у меня недобрые мысли, хотя я любила моменты, когда его шакальную ухмылку стирали с лица. — А вот и он! — радостно воскликнула девочка, скачущая к двери. — Элизабет, поприличнее! Моё сердце пережило анабиоз, а затем и ощущение невыносимой кремации, когда я увидела улыбающееся лицо Алоиса. Спустя столько времени, в котором я упорно лелеяла в себе сдержанность и эгоизм, всё охотно полетело в инферно, отдавшись пылу первозданных чувств. Но следом за ним вошла незнакомая мне девушка, робко придерживающая его за руку. Я мгновенно провалилась в глубокую и страшную пропасть, пожираемая непониманием и злостью.