Help!

Ночь слишком морозная для середины мая. Никак иначе, отопление отключили как раз в прохладные дождливые дни, а кирпичные стены никогда не грели. Остаётся только лежать в наушниках под негреющим одеялом. Особенно сильно морозило руки, а нос так и чесался от холода, но прекратить эти издевательства никак нельзя было. Из-за этого всего Ленский не мог заснуть уже несколько дней. Если и спал, то только пару часов, ближе к вечеру, а к часам трём уже было невтерпёж. Соседа будить ради разговора не хотелось – тут же получит лечебный подзатыльник, да и есть у Владимира совесть так-то. Завтра и так к 8:00 на пары. Да и чем, кроме как разговорами, Онегин ему поможет, не согреет ведь. Вова бы так и лежал-скучал, если бы не услышал грохот с кухни – ложка или вилка упала. Ну, конечно, Женя таки не спит – повезло. Быстро выкарабкавшись из-под одеяла и прихватив с собой телефон, Ленский пошёл в холодных тапочках на кухню. Там горела настольная лампа, купленная ими специально для тех случаев, когда у одного завал, а другой просто хочет поспать. Однако Онегину уж сильно приглянулся тёплый жёлтый свет лампы, так что он решил по вечерам включать её вместо люстры. Вова был и не против. Зайдя на кухню, первое, что он увидел – оставленное на спинке кресла одеяло, а позже заметил самого Женю, лазившего под столом. — Ты чего там рыскаешь? – достаточно тихо и спокойно спрашивает Ленский, но из-за полной тишины он звучит громковато. Явно не ожидавший такого ночного гостя Онегин вздрагивает и ударяется головой о столешницу. Уже показавшись, Женя поднимает голову и смотрит точно не в глаза, а за спину Володи. И отвечает, медленно вставая: — Ложку доставал, – чуть помедлив спрашивает. – Разбудил? Ленский наконец проходит с порога, становится ближе к Онегину. — Неа, – просто отвечает он, – Из-за холода не сплю. Женя понимающе кивает и, не говоря ни слова, берёт свободный наушник у Вовы. — Опять битлы? – с нотой притворного разочарования почти шепчет Онегин, подходя вплотную к другу. — Не нравится – можешь не выхватывать каждый раз наушник! – парень медленно переходит на повышенные тона шёпота (да, и не такому научишься в доме с картонными стенами), однако Женя поднимает одну руку в примирительном жесте, а второй тянется к одеялу. — Тебе же холодно, – бросает он, накрывая плечи Вовы, и в это же время противно пищит, – Won`t you please please help? Честно – Ленский готов был там же убить его за этот чудесный вокал, но это было бы как-то неблагодарно. Даже по отношению к Онегину (да, дамочки, мы говорим об одном и том же Евгении Онегине), хотя бы потому что сейчас он вежливо усаживает Володю за стол и отдаёт свою чашку с подстывшим чаем. - Сам-то не замёрзнешь? – чисто из приличия спрашивает парень, и так прекрасно зная, что Онегин ледяной. Но, вопреки ожиданиям, Евгений только кивает. Ну, может спать хочет, поэтому без самолюбования, но позже Онегин ещё раз твёрдо кивает и на выдохе произносит: — Уже замёрз. Ленский совершенно не понимает этой фразы, оттого и смотрит с непониманием; Женя, собственно, объяснять и не торопиться. — Понимаешь, когда я был моложе, гораздо зеленее, я не нуждался абсолютно в по-.. — Ты решил перевести мне песню? – надменно спрашивает Владимир и скрещивает руки на груди. Онегин хмыкает, но позже выдаёт одну из своих гаденьких ухмылок. — Конечно. Я же знаю, что у тебя плохо с английским. Учись, пока я жив, сынок. Теперь пришла очередь хмыкать Ленского, но теперь с лёгким возмущением и неодобрением: — Сказал мне человек, который в одиннадцатом классе на пробнике по английскому написал вместо «us» - «ass». Онегин притворно-тяжело выдыхает, но всё так же смотрит с улыбкой. Отбирает у Вовы свою кружку и делает пару глотков, возвращает обратно. Ленский цокает, на что парень показывает ему язык. — Иногда я жалею, что мы учились в одном классе, – говорит Женя и поднимает взгляд к часам, – Два ночи. Мм, самое время, чтобы чаёвничать. Парень ёжится от холода. Действительно, самое время для чая – иначе в ледышку превратишься. —Скажи это холоду и коммунальщикам, – отвечает Вова, подпирая щёку рукой, – Вроде скоро лето, а чувство, будто новый год празднуем. Онегин молча подсаживается к Ленскому сбоку и забирает себе часть одеяла. — Только середина мая, Вов, – скучающе тянет он, – Да и на новый год пьют что-то получше чая. На это Володя, даже не смотря в его сторону, даёт подзатыльник. — Даже не надейся, что я позволю открыть тебе бутылку того дорогого вина, – слишком громко для двух часов ночи говорит Ленский, но тут же сбавляет обороты, – Не раньше твоего двадцатидвухлетия. Женька поднимает руки в примирительном жесте, мол, не буду-не буду. Вообще удивительно, что Владимир решил купить такое вино именно ко дню рождению Онегина, даже не на свой собственный. Но он и не спрашивал даже, да и зачем? – вот тебе халява, только и бери. Ленский был в этом отношении странным: как попроси что-то дать – вроде не отказывается, но с таким видом, будто делает великое одолжение; а откажись от чего-то, еды к примеру, – так он насильно будет в тебя пихать её. Тем временем сам Вова уже начинает дремать: тихая музыка убаюкивает, а приобнимающий его Женя дарит тепло, которого так не хватало. Но заснуть ему, видимо, не суждено. Онегин неожиданно бросает: — Мне кажется, они что-то мутили. Произносит он это так задумчиво, что почти заснувшего на его плече Ленского это будоражит вдвойне. Он смотрит на Женю в упор и рассеяно-удивлённо спрашивает: — Кто? Онегин сначала одаривает его спокойным, будто говорящим «совсем идиот?» взглядом и только тогда отвечает: — Леннон и Маккартни. Ленский пару раз хлопает глазами, а Женьке смешно от того, какие пушистые у него ресницы. — Идиот, – буркает он уже Онегину куда-то в шею, – Знаешь, мне тоже. Оба тихо смеются. Делают это как можно тише, ведь от соседки Марьи Ивановны совсем не хотелось получать на утро подзатыльников. Женя трётся о мягкие волосы Вовы щекой и прижимается губами к макушке, прикрывая глаза. — Завтра на пары, – шепчет Ленский. Онегин тяжело вздыхает. — К восьми.