Место в жизни

С детства нас учат, что дорогу надо переходить на зелёный, чистить зубы дважды в день и уважать старших. В нас вдалбливают эти нормы, навязанные обществом и здравым смыслом, наравне с сугубо субъективными человеческими понятиями, дрессируют до условных рефлексов, что курить, пить, перечить родителям нельзя. У кого-то с лёгкостью выходит прогнуться и понять-принять-осознать, а кто-то — Изуку Мидория, у которого в четыре года вместо причуды появилось обострённое чувство справедливости. Почему у них есть всё, а у меня ничего? Почему я — беспричудный и бесполезный неудачник, а Каччан — сильный и талантливый будущий герой? Почему меня бьют за школой пять дней в неделю по настроению, а Бакуго чуть ли не в зад целуют? К собственному сожалению, привычка задавать неудобные вопросы со временем не отпала как рудимент, а лишь расцвела пышным цветом и дала плоды собственных выводов, до которых башковитому обделенному вниманием пацану додуматься было раз плюнуть. Ответы, правда, эти частенько уходили в дикий подростковый депрессивный смак из страданий и комплекса неполноценности под соусом неразделённой любви. Потому что что? Потому что Деку вместо необычной силы приобрел необычную ориентацию и извращенную версию стокгольмского синдрома. Изъясняясь простым языком: Деку — гей, Каччан — краш из влажных фантазий с ощущением горячей спермы после дрочно-слёзного марафона. Хотелось бы по-божески, по-нормальному, блять, чтобы ну поплакал, пострадал да перерос уже эту болезненную влюбленность, забыл про комплексы, нашёл себе место в жизни, но эй, жизнь та ещё сука, а Мидория — её любимый мальчик для битья. Средняя школа остаётся смазанным пятном где-то на задворках сознания, истерзанного ненавистью и самоуничижением. Острым осколком впивается и разрывает предсердие встреча со Всемогущим, Символом Мира, Светочем и Путеводной звездой даже для таких лошков, как Деку. Вот только вместо вдохновляющей речи и автографа он дарит своему юному фанату пепелище детских мечтаний да привычку селфхармиться следующие месяцев девять по причине «а нахуй я тогда живу». После выпускного Изуку Мидория не рвётся сдавать вступительные экзамены, не вздыхает томно по другу-недругу детства, не пялится, солнечно улыбаясь, на плакаты с кумиром, не заказывает новую коллекцию фигурок и даже — представьте себе — больше не режется. Он просто-напросто пропадает, исчезает с радаров. В то же время активизируется какая-то кучка ноунеймов-злодеев, что выползла из засраных подвалов, набирая себе по пути любой сброд с судимостью и без, а наличие в их рядах кучки подростков — факт спорный, хуй проссышь, кого там Шигараки нахватал по приколу и незнанию. Во всяком случае, когда на Юэй нападает эта самая Лига, листовки с заголовком «ПОТЕРЯЛСЯ РЕБЕНОК» и фоточкой миловидного мальчика-одуванчика висят в окрестностях Мусутафу уже около четырёх месяцев. Бакуго к тому моменту закономерно всё равно. У него там лестница карьерная вырисовалась и любовный интерес в виде гетеро-нормативных отношений с одноклассницей. Жизнь пошла-поехала нормальная, знаете? Когда полоса эта белая стелется, сверкая блёстками и алмазами, и всё даётся легко и сразу: учёба, дом, личная жизнь. Ох уж эта сраная одна десятая процента от общего населения, везучие, мать их, ублюдки, и Катсуки Бакуго попал в эту сучью неофициальную статистику. Пока Деку потрошит свой аналитический арсенал и складбище записных книжек, стоя на коленочках перед его святейшеством Томурой Шигараки, чуть ли не на отсос напрашиваясь, и заискивающе улыбается в страхе стать выброшенным на обочину жизни, Бакуго разъёбывает Тодороки на спортивном фестивале. Кому-то медальки и раздвинутые ножки влюблённых одноклассниц, а кому-то — беспрерывные сутки работы и дэдлайн плана для вербовки новых кадров. — Ебашь, Деку. Ебашь. Выхода у тебя нет. — говорит ему Шигараки, кружащий стервятником над разбросанными исписанными листами. Он говорит ему то, что когда-то не сказал Всемогущий. Додаёт ту однобокую, косую и ущербную поддержку, но без брэндовых Плюс Ультра, с обыденным приземлённым матом и подзатыльником. У них, нелегальных преступников и террористов, действительно выход один — ебашить до победного и либо сделать, как положено, либо умереть. Шигараки его, болезного с перебитой самооценкой, нехотя выхаживает, помогает, но лишь потому что так сказал Отец, мол, присмотрись, паренёк с потенциалом, где взял — там таких больше нет. Вербовка Пятна идёт по пизде, в Хосю сгорает за ночь хуева туча домов, Юэй пытается оправдаться, как так вышло, что в обосанной подворотне погиб один из их учеников, младший брат ранее покалеченного Ингениума. Мидория себя винит, одновременно радуясь, что погиб незнакомый ему парень, родившийся с серебряной ложкой во рту, и скорбя, что подох не Катсуки. Обидно, печально, новая пиар-кампания темнейшему образу Томуры (больше не Шигараки), пополнение в их баре-клоповнике. Тога никому из присутствующих откровенно не нравится, а вот сама она, кажется, в полном восторге от новых «шлюшек-падружек» и вертящихся барных стульев со скрипучей протершейся сидушкой. Даби воняет горелым то ли дерьмом, то ли просто мусором, во всяком случае, находиться рядом с ним невозможно. Воняет, мычит (из образования шесть классов началки, ебануться, да), пользуется строительным степлером чаще, чем моется. Их дрим тима светится на летнем сборище отдыхающих и тренирующихся школьников, чтобы поздравить малого Мидорию с прошедшим др, ну, и заодно сделать попытку дискредитировать высшее руководство Юэй, чтоб тем по жопе надавали за проёб дитятка. Каччан… нет, Бакуго оказывается точно таким же ублюдком, как был и до этого. — Вам всем пизда будет, ещё увидите, пидорасы. — Ой-ой-ой, вы слышали? А собачка-то гавкать умеет! — Шигараки ожидаемо ввязывается в битву подъёбов, но зная его, можно сказать, что надолго того не хватит. Скоро истерить начнёт. Надо разруливать ситуацию в спешном порядке, пока их же лидер не обосрался с подливой перед всеми подчинёнными. Мидория вежливо вызывается. — Можно оставить меня и Бакуго наедине? На пару минут. Мы давно знакомы, хочу вот высказать пару ласковых моему другу. Нехотя Томура отступает и шикает напоследок, мол, ровно две минуты. Всем остальным ожидаемо похуй, только Даби походя хлопает Деку по плечу, за каким хреном — непонятно, но и чёрт с ним, сейчас всё внимание на Каччана. Пусть полюбуется представлением. Стоит хлопнуть двери, как Катсуки тут же возвращает себе уверенную ухмылочку на довольное донельзя лицо и дёргает подбородком. — Ну чё, Деку? Сколько стоит продать свою жопу Лиге злодеев, а? Сладко сосать у своих новых дружков? Изуку был заранее готов к шуткам насчёт своей ориентации, потому как, во-первых, это максимально по-ублюдочному и низко, а во-вторых, Бакуго рефлекторно привык обращать против него любую слабость, даже намёк на неё, что уж говорить об откровенно палевных влюблённых вздохах. О да, засрать за любую сколько-нибудь безобидную черту характера или особенность — это так по-скотски, так по-каччановому. Аж знакомые мурашки пошли и живот скрутило, но не от пресловутых бабочек, а от чувства подступающей к горлу тошноты. Господи, где ведро? Так, только не блевать и только не перед Бакуго. Нельзя давать ему такие козыри в руки. Вдох. Сжать зубы. Выдох. Ответить с самой широкой улыбочкой и напускной безразличностью. — Интересуешься расценками, чтобы не прогадать в переговорах с Томурой? Неужто хочешь поступить не просто как блядь, а как умная блядь, и выбрать, где вкуснее будут харчи давать? И как только тебя с твоей-то рожей герои сами ещё нам под порог как подкидыша не бросили? — Деку всё это время плавно кружит вокруг прикованного Катсуки, растягивает приторным голоском слова, что карамельной корочкой жгуче засахариваются на чужих душевных ранах, и порывается коснуться крепкого плеча. Это желание такое сильное и трепетное вызывает непрошеные воспоминания о долгих ночах, проведённых в переживаниях и типичных романтических страдашках. Но Мидория ведь рвал жилы столько времени не для того, чтобы его ноги предательски подкосились, а руки судорожно потянулись к ширинке. Расстегнуть, достать, обхватить влажным ртом. И кто из них тут блядь? Тога бы посмеялась, мол, как так, ты только что чуть не отсосал своему классовому врагу. Правда Изуку не смешно нихуя, ему обидно и больно. Ненависть кисло закипает в глотке и превращается в яд, капающий с языка, голова остаётся холодной. Он ждал этого мгновения так долго и не упустит ничего. — Так что… Каччан, а придут ли тебя вообще спасать твои любимые герои? «Меня же не спасли». Чувство злорадства пьянит, будоражит, а перспектива стать вновь друзьями пускай через долгие притирки, перепалки и месяцы проёбанного времени заставляет искренне улыбнуться, ведь они будут похожи. Будут как одно целое. Вновь. Оба вышвырнутые геройским произволом на задворки, буквально под ручку приведённые к порогу Лиги, непринятые никем, не вписывающиеся, друг другу идеально подходящие. Он уже наяву видит это, осталось лишь уничтожить внутренний стержень своими руками, донести до скудного умишка Катсуки, что он никому, кроме них (него), не нужен. Мидория запоздало корит себя за восставшие из пепла крохи надежды, но всё равно убивается о собственные неоправданные ожидания и чужие слова. — Сука. Какая же ты, Деку, сука. — До твоей сучести мне ещё далеко. Лучше скажи, какую цифру на твоём ценнике нарисовать, сколько нулей потребуется, чтобы Томура мог наконец вручить тебе почётное звание номера один среди ублюдков? Пышущий злобой Бакуго вперяется кроваво-красным взглядом в округлые черты лица своего некогда друга, будто что-то прикидывая. — Томура, да? Так зовут твоего ёбыря? Патлатый который? А вот это бьёт сильнее всего прежде сказанного. Задевает, потому что практически правда, потому что Деку на самом деле пытался начать жизнь с чистого листа, а Шигараки оказался так близок, ближе всех. Пьяные после неудачной операции в Хосю они надрались и полезли мазаться неловко губами друг по другу, хрипло дыша и не зная, что делать, блять, с руками Томуры, с давящим стояком и их недоотношениями. Два девственника, один из которых — задрот по части теории, что может быть хуже? Дело дальше пьяных поцелуев не двинулось. Деку же стыдливо стал подчищать историю браузера и заходить через левые серваки не только по работе. И теперь Каччан делает выстрел в небо и попадает. Слова застревают в глотке, и Мидория позорно спотыкается на месте, спасибо, что хоть не падает, вспахивая носом пол, но и этого хватает, чтобы Бакуго почуял. Его зрачки предвкушающе расширяются, возбуждённо дёргаются закованные в наручники кисти, скрежещет по паркету стул. Он как охотничья собака берёт след, идёт по нему, скалит пасть, брызжа слюной во все стороны, чтобы в конце концов впиться зубами в свежий кусок мяса до крови, разорвать, уничтожить, покорить и доказать, кто здесь был, есть и всегда будет номером один. Инстинктивно хочется под него прогнуться — колени дрожат, ломкие и непослушные так и норовят подогнуться, оставить Деку валяться побеждённым. Опять. — Ну так что? Ты продался как малолетка? — он обводит взглядом помещение бара. — За крепкий коктейльчик и крепкий хуй? А, Деку? Понравилось?! Уже в шаге от падения, от непрошеных слёз и осознания, что нихуя по сути-то и не изменилось, Изуку ощущает, как на плечо ложится чья-то смердящая жареной плотью рука, пачкающая толстовку кровью и сукровицей, чему он никогда не был до этого так сильно рад. — Планы меняются. — бросает отрывисто Шигараки. По его манере разливаться соловьём всегда можно понять, насколько он зол: меньше слов — больше вероятность отхватить. Вот и в этот раз они все сразу уяснили степень опасности. Тога счастливо заливается смехом, выпрашивая право прикончить их пленного. — Можно мне? Можно? Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Однако Томура сегодня как никогда серьёзен. Будто и правда лидер. Будто ему действительно не наплевать и вполне себе охота впрягаться за своих же. За Деку, неприкаянного задрота, беспричудного урода и аналитика их команды. — Пусть решает Деку. Мидория чуть ли не плачет, наблюдая, как паникует и трепещит перед ним Бакуго, как улыбаются ему Лига с Шигараки в первых рядах, как почти осязаемо обрывается чужая жизнь в его слабых, тощих руках. Он вытирает слёзы и чувствует себя Богом, когда отдаёт приказ. — Убейте его. Бакуго рассыпается прахом за десять секунд. Деку, улыбающийся в пепельно-сером послепраздничном конфетти из останков, наконец чувствует себя на своём месте.