Хороший доктор.

      Психология разделяет два вида нанесения себе увечий. 1) Либо вы асоциальная, деструктивная, не способная к приспособлению личность из которой вытекают ещё два подвида: либо вы разрушаете себя на всех уровнях поведенческих сословий: внутренние конфликты с собой, изгой общества, полное отсутсвие воли и мнения, порабощенное страхами и отчаяниями сознание, всё это — вы; либо вы всё так же имеете внутренние разрушительные конфликты с собой, и, тем не менее, жаждете внимания. Вы — в центре вселенной, вы — эго общества, вы — искра, но как и любая — недолговечна. Вы резво вспыхиваете и освещаете себя сами, но так же быстро и угасаете. И именно поэтому вы вынуждены постоянно быть тем, кто сам на себя раздувает встречный ветер в надежде, что искра не стлеет, а будет гореть чуть подольше. И именно это раздувание вынуждает вас истязать себя всячески: морально, физически, неважно. Что и приводит к тому, что в итоге получается: жажда калечить себя, попадать во всевозможные опасные и глупые истории лишь бы обратить внимание на себя. Даже самой маленькой намеренной царапины хватит для того, чтобы вас можно было бы соотнести в эту категорию. Самое печальное, что люди не осознают подобных тягот и желаний. Не знают, чего они жаждут на самом деле. Но ещё печальнее, что все эти проблемы вытекают из человеческого детства, в котором, за основу поведенческой модели берутся родители и привитые ими убеждения. Смешно, но даже отсутсвие прививания этих самых убеждений уже вносит свою лепту в человеческом становлении. Как ни посмотри, а всё — замкнутый круг. И вся наша жизнь это последовательная цепочка берущая начало из истоков, точнее, из детства. 2) Вы — самый сознательный человек, который под гнетом неизвестных обстоятельств настолько устал выживать и терпеть, пытаться жить и существовать, что готовы распрощаться с жизнью, даже если для этого придётся вырезать себе селезёнку. И именно это пугало его больше всего на свете. Джин — хирург. Познания в психологии у него лишь из тех нудных и далёких лекций со времён общих курсов медицинской академии. Но именно ему зачастую приходится иметь дело с теми людьми, что решились кануть в небытие. И как бы грустно ни было, но словно по иронии судьбы, некоторые люди выживают. Вряд ли это можно назвать чудом, в конце концов, когда ты удачно прыгнул с высоты девятиэтажного дома и при этом умудрился выжить, несложно представить какая жизнь тебя ждёт после. И Джину страшно. Страшно смотреть людям в глаза и знать, что теперь они окончательно канули в пучину отчаяния. Ему не хочется думать о том, что кто-то из них в итоге смог удачно себя убить, не хочется думать о том, что всё что они могут — это бесконечно петлять в собственном отчаянии, тонуть и захлёбываться в собственной боли потому что мир не принял их, и они не могут принять мир. Ему не хочется вдумываться о том, что всё это — эти увечия себя, истязания и самоубийства — тонкая грань или две стороны одной и той же тени. Никто не знает где грань безумия и отречения, и он не хочет знать. Просто, ему страшно все это видеть и понимать. Ему страшно представлять что где-то, в пустой квартире ночного города у распахнутого настежь окна стоит человек, отчаявшийся настолько, что осознанно принимает решение уйти в никуда. Что чьи-то пустые глаза смотрят вниз, им страшно, грустно, больно и одиноко, и никто, ни одна живая душа не догадывается об этом. Что эти самые глаза созерцают пустым взглядом, а внутри у них томится целая вселенная. Внутри них взрываются звёзды, кишат и таятся сотни никому не рассказанных историй, которые они прожили. И никто, ни одна живая душа не изъявила желания узнать, спросить, послушать. Никто этому человеку не сказал: расскажи мне свою историю. Никто не захотел узнать. И так они уходят, унося в себе целые вселенные. И страшно даже думать, что чувствовал этот человек, костлявыми пальцами цепляясь за оправу окна, свисая на высоте сотни метров и испуганным взглядом смотря куда-то вниз. А быть может, эта душа и вовсе не испытывала страха? Гордо взирала на землю, свою будущую обитель, и лишь тоска и боль сжирали ее сердце. В любом случае, Джину страшно. Потому что однажды он тоже там был. Стоял на оконной раме, цеплялся кривыми пальцами за ручку пластикового окна, и проклинал себя за слабость. Смотрел вниз, на бездушный город и понимал, что погибнет он, а дела никому не будет. Ни идеальному брату, который президент школы. Ни отцу, который возлагает большие надежды на того же брата, но никак не на самого Джина. Ни матери, что в бахвальных пустословных разговорах с такими же подругами не в состоянии понять — собственные чадо нужно любить любым. Дети не просят рожать их, дети не обязаны быть чьим-то достоинством и гордостью, дети — это живые существа способные мыслить, чувствовать. Но родители Джина не понимали этого, и он пронёс на своём кровавом горбу все то презрение что лилось в его сторону от общества, с молчаливого позволения тех же родителей. И лишь когда собственная нога перевалилась через окно, зависла в воздухе, обдуваемая ледяным ветром январских холодов, он вдруг понял — надо доказать себе, что он чего-то стоит. Надо самому себя полюбить, чтобы любили и уважали другие. *** Пак Чимина он встречает в одну из душных, спертых ночей июльского месяца. Дежурство шло спокойно и размеренно, от все той же опостылелой и удушающей жары снаружи благополучно спасал кондиционер в помещениях. Тишина в его отделении приятно расслабляла, пока в приемный покой не привезли бездыханное тело. 17 лет. Совсем ещё ребёнок. Невысокий, худощавый мальчишка со смоляными волосами и безмятежно умиротворенным ангельским лицом. — Как говорят свидетели, мальчишка просто бросился под машину, — отчитывается дежурный доктор скорой помощи. Джин молча кивает, даёт нужные распоряжения и везёт мальца в своё отделение. Жизнеопасных травм и кровотечений нет, лишь сломанная тазобедренная кость куда пришлось столкновение, два рёбра и вывих ключицы. Легко отделался. Травматолог проводит соответсвующие мероприятия, а Джин стоит рядом и смотрит. Смотрит и ужасается. Потому что на запястьях обеих рук бледнеют маленькие, почти белоснежные шрамики длиною в пару сантиметров. И такая горечь у него во рту оседает. Совсем ребёнок, совсем дитя. Что за блядская вселенная?! Долго сокрушаться он не успевает, потому что мальца переводят в палату, а ночь подходит к концу, как и его дежурство. Видит он Пак Чимина лишь через сутки. Широкая, открытая и такая добродушная улыбка режет ему сердце заживо. Чимин, маленький мальчик по его меркам, обнимает родителей и улыбается им слишком ярко, слишком счастливо для того, кто второй раз пытался свести счёты с жизнью. А на дне его карих глаз Джину видится почти старческая усталость, обреченность и безразмерная грусть. И он снова ужасается, почему такие дети как Чимин, очевидно, самые добрые, самые ласковые и самые понимающие, тащат свою безграничную печаль в одиночестве? Почему такие дети, которые сознательнее некоторых стариков, вынуждены выживать в этом гребанном мире?! **** В следующий раз он находит его на крыше больницы, где Чимин смотрит куда-то вдаль пустым взглядом. — Ты что тут делаешь? — выходит грубее чем хотелось бы, и Джин спешно продирает горло. — Здравствуйте, — улыбается Чимин так широко, что глаза как две щёлки, и поклоняется. — Я не смог уснуть, поэтому решил понаблюдать с крыши за городом, — голос у него будто струится, размеренно вплетаясь в сердце своим мягким звучанием. Он смотрит выжидающе, вполне обоснованно думая, что его прогонят. Но Джин вдруг подходит чуть ближе, опускается на холодную плитку белоснежным халатом и достаёт почти новую пачку сигарет. Вообще-то, он не курит, так, иногда, стреляет у себя же сигареты нервы пощекотать. Но именно сейчас, очень хочется. Какое-то время он молча затягивается, созерцая. А потом вдруг кивает мальцу на место рядом с собой. Чимин послушно опускается и слегка неловко улыбается. Джин смотрит ему в глаза, находит очередное подтверждение своим извечно пасмурным мыслям, и совсем тихо выдаёт: — Расскажи мне свою историю, Пак Чимин. Я хочу быть тебе другом.