гуманоиды

~~~

фактически, это неприятно, невесело, не смешно и даже не забавно. гермиона хмурится и допивает горько-приторный растворимый кофе с молоком и сахаром, морщится от послевкусия на дне кружки и ставит ее в мойку. гарри, сидящий за столом, все еще смотрит – она чувствует его керосиновый взгляд у себя меж лопаток, и поворачиваться не хочет, потому что он даже дышит беспокойнее, готовый ругаться. гермиона молчит и смотрит, как с ободка кружки стекает непрозрачная кофейномолочная капля, как она скользит по белому гладкому бочку, а потом затекает под донышко, расплываясь на мокрой жестянке раковины. в комнате не-тихо – тикают часы (на которые никто никогда не смотрит, зачем, если есть электронные), капает давным-давно сломанный кран, орут за окном птицы, скрипят тормоза и выхлопные трубы автомобилей. в комнате не-тихо – гарри гневливо дышит, сбиваясь каждый третий вдох, и легонько стучит короткими ногтями по скатерти. гермиона не выдерживает: - прекрати, ради бога. - что прекратить? – а голос у него совершенно обычный. если бы она не знала его так хорошо, продолжала бы думать, что он в порядке. - не стучи. пожалуйста. гарри был из тех людей, чьим кредо служила фраза: «я тебя не дам в обиду, я тебя обижу сам». именно по этому принципу он полчаса назад защищал гермиону от праведного отцовского гнева, а теперь стучал по столу ногтями, зная, как сильно она ненавидит этот звук. однако стоило попросить – звук исчез, растаял, и даже воспоминание о нем испарилось. не было никакого стука. - а ты не стой ко мне спиной, когда я с тобой говорю. гермиона скрипит зубами. он снова забыл выключить в себе тумблер заботливого старшего брата. не хочет говорить на равных, значит. замечательно. она поворачивается к нему, стараясь не кусать губы и не опускать взгляд. под глазом цвета приторного молочного шоколада у нее налилась гематома. синяя, с виноградно-багровыми подтеками по краям. - может, ты хотя бы мне объяснишь свое поведение? – он сидит, как всегда, поджав под себя одну ногу, наклонив голову, чтобы наполовину завесить лицо вермишелево-темными волосами, и на нее показательно не смотрит. – м? - я не хочу это повторять. - гермиона, - имя прозвучало предупредительно. - гарри, - имя прозвучало несдержанно. глядя перед собой, он вздохнул. зажмурился, и – она знала, - посчитал до десяти. медленно, проговаривая каждую букву. - почему ты не можешь просто промолчать? почему тебе обязательно надо было встревать в чужую ссору? - потому что он был не прав. счет ему не помог. керосиновый взгляд вспыхнул, осветив радужки зелеными искорками. - ты не понимаешь, что ли, как это однажды может кончиться? господи, тебе чуть не выбили глаз. и я не верю, что он сделал это случайно! - я не… - ты идиотка! – он стукнул ладонью по столу. – я люблю тебя и ты лучше всех на свете, но ты такая дура, это невозможно. - я не идиотка, - тихо ответила она. очередной тяжелый вздох. - не идиотка. - и я не хочу делать проект с паркинсон. - никто не спрашивает, чего ты хочешь, милая. сама виновата, что никто не встал с тобой в пару. - она странная и высокомерная. - это новое название для инвалидов? - боже, - она снова поморщилась. – какой ты аморальный. впервые за время разговора он ей улыбнулся, повернув лицо в красивый полупрофиль. - не выпендривайся, дорогуша. гермиона показала ему язык и полезла за чистой кружкой в шкаф – снова захотелось кофе.

~~~

пэнси паркинсон угрюмо пялится исподлобья, исказив черты аристократично-тонкого лица. до черноты темные, гладкие волосы растрепались ветром, тонкой челкой падают на глаза, а она и не замечает. так и сидит, лохматая, прищурившаяся, и пригвождает к месту своим гладким, ничего не выражающим взглядом цвета незаживающей желто-зеленой гематомы. как бабочку к досточке на булавку. как таракана подошвой – по полу. гермиона даже не знает, как с ней здороваться и разговаривает ли паркинсон вообще на человеческом языке. выглядит она точно как какой-то неловкий гуманоид, вывалившийся из нло и переломавший себе конечности. инвалидная коляска, вцепившаяся в чужие локти, смотрела неодобрительно и, казалось, цокала каждый раз, когда щелкало левое колесо. негромко, со вкусом и очень-очень нагло в пустом школьном коридоре. пэнси паркинсон сама говорит ей: - привет. и голос у нее самый обычный. ровный, без хрипотцы, без переломов, и даже без интонации. где ее учили так разговаривать? где ее учили быть такой? бесчувственной. холодной. пресной. - здравствуй. гермиона неловко ощущает свои худые нескладные локти и потертую кожаную сумку на вытянувшемся тонком ремешке. пересилив порыв заорать и убежать куда угодно от этих пронизывающих птичьих глаз, она звякает ключами, крутанув их на пальце. - я взяла ключи от кабинета. - молодец. так хвалят нелюбимого ребенка. гермиону грейнджер пэнси паркинсон бесит. до кабинета они добираются молча – ей не хочется разговаривать, а паркинсон в этом, судя по всему, не нуждается, погруженная в себя. в аудитории нараспашку открыто окно. за окном - ливень и бушующее свежее зеленое дерево, треплемое ветром. подоконник, заваленный книгами, отсырел и запах прелой бумагой и мокрой типографской краской. выругавшись, гермиона уронила на пол ключи, стопку листов, сцепленных зубками скрепок, свою сумку, и ринулась закрывать ставни. старые «мартинсы» звонко прошлепали по линолеуму. паркинсон чуть склонила голову – так же апатично и без интереса, словно на ее глазах сошло с ума насекомое. - зачем так суетиться? – спросила она. - что? – гермиона, которую окатило ледяными каплями сквозь сетку от насекомых, несдержанно скрипнула зубами. – черт, его заело, кажется. - зачем ты так стараешься? они все равно уже вымокли. брови сами собой сошлись на тонкой переносице. - в смысле «зачем»? - у тебя в сумке, может, фен спрятан? ты их все равно не высушишь. - и что теперь, пусть в кашу превратятся? пэнси весело пожала плечами. - почему бы и нет. вопрос без вопроса. в конце ее реплики можно было поставить бесконечное количество восклицательных знаков – не в смысле яркости эмоции, а в смысле того, как убежденно это прозвучало. - я твоей философии не разделяю, - хмыкнула гермиона, смахивая ладонью прилипшие на лоб мокрые волосы. - о, разумеется. иначе ты бы не стала делать со мной этот проект. воздух в комнате слипся в один большой бескислородный ком. у грейнджер онемели ноги. пиздец самоирония. молча она подхватила с пола свою сумку и листы, чудом не рассыпавшиеся по одному, и ухнула все это на парту. паркинсон теперь улыбалась – мелко, ядовито, почти красиво. почти по-человечески. бесшумно подкатила свою цокающую коляску к столу и вгляделась в титульный лист. - значит, «над кукушкиным гнездом»? – к ней вернулся ее бесстрастный тон. - имеешь что-то против? - нет. ни разу. мне нравится эта книга. - по сути, проектная работа уже готова. я ее еще в прошлом году написала. надо только отредактировать, и… - нет, – как пощечина. - что? - нет. грейнджер, если я не могу ходить, это не значит, что мозги у меня не работают. не хочу я сдавать твою работу. хочу, чтобы вместе написали. издевательство. сплошное, блять, издевательство. - несмешная шутка, вообще-то. - тогда почему же я улыбаюсь? она даже не улыбается – у х м ы л я е т с я, во весь рот, и гермиону это коробит. она глубоко возмущена. - ты думаешь, что моя работа для тебя недостаточно хороша? ровные дуги чужих бровей впервые за вечер пришли в движение. - нет! я слушала твою защиту в прошлом году, по «451 по фаренгейту». это было... стильно и со знанием. - тогда в чем же дело? - тебя так удивляет, что я не хочу филонить? грейнджер думает – да какого черта. - ладно, - дергает плечом. – окей. будем делать заново. с тебя тогда вступление с биографией, я тебе напишу вечером, - гермиона, говоря это, старалась держать в узде руки, которыми скидывала листы, заметки и айпад обратно в сумку. через силу спросила: - тебя заберут или что? - да, за мной приедет водитель через час. через ебанный час. слинять не вышло. не вышло ровным счетом ничего. гермиона, подражая гарри, считала до десяти. пэнси паркинсон, в своей манере не замечая чужих страданий, участливо спросила: - ты себя нормально чувствуешь? - да. да – настолько нормально, насколько можно себя чувствовать, когда ты в таком бешенстве. да – настолько нормально, насколько нужно, чтобы из последних сил держать себя на грани припадка. да – настолько нормально, насколько нужно, чтобы не мечтать о приторно-горьком кофе с молоком и сахаром из чистой кружки. пауза повисла. по стеклу стучали маленькие капельки ледяного весеннего дождя. гермиона болтала ногами, сидя на парте. паркинсон безучастно смотрела в никуда, пожевывая нижнюю губу. - врешь? - да. изнутри обвалилось, трещинки расширялись, фундамент, только-только застывший свежей цементной кашей, снова ломался. и всему виной вот эта – сидит и даже не смотрит в ее сторону. в кармане завибрировал телефон. на треснувшем экране светилось случайной улыбкой лицо гарри. - алло? - ты еще в школе? - да. - а. понятно. хочешь, я тебя заберу? гермиона посмотрела на окно. на свои ботинки. на пэнси паркинсон. - через сколько? - минут через тридцать. грейнджер одними губами шепчет «не торопись» и не понимает, почему хочет остаться. ведь паркинсон, от носов своих безликих черных кроссовок, до темноволосой макушки, все еще ужасно раздражает. потому что гермиона не любит высокомерных. не любит ехидных. не любит пренебрежительных. не любит т а к и х. и отчего-то к ней все равно тянуло. может, потому, что она, даже и возгордившись, не захотела выдавать чужую работу за свою. может, потому, что ей тоже нравился кен кизи. может, потому, что улыбки ее, хоть и редкие, были искренними и чистыми. совсем как солнышко, выглядывающее из-за тяжелобрюхих серых туч после дождя. лучик упал через окно на ботинок и тот вернул его гладкой матовой поверхностью гермионе прямо в глаз. теплый такой, золотистый, настоящий. - почему я не видела тебя на защите своего проекта в том году? – спрашивает грейнджер. - потому что. все еще бесит. - а подробней? паркинсон вздыхает. поворачивает к ней голову на своей длинной аристократичной шее так долго и мучительно, словно сделать это безумно сложно. - я в самом конце зала была. ты меня за спинами, наверное, не заметила. - а. ясно. - почему именно брэдбэри? – выпаливает паркинсон, и это так странно – видеть интерес на ее обычно безвольно-бесчувственном лице. – почему не сэлинджер? почему не харпер ли? - потому что мне сказали, что мои работы получаются слишком сухими и далекими от моего «я». посоветовали взять ту книгу, которая меня сильнее всего задела. а мне было бы пиздец страшно жить в обществе, в котором нельзя читать. - мне бы тоже, - кивает, теряет остатки беспристрастности. слетает шелуха похуизма, скатываются матовые пленки равнодушия с прозрачных на свету зеленых-зеленых радужек. ведьма. грейнджер ей впервые улыбается – и – радуется, словив ответную улыбку. неявную и нечеткую, как солнечный зайчик от экрана мобильного на стене. - можно задать идиотский и неловкий вопрос? паркинсон закатывает глаза. - мне обычно только такие и задают. валяй. - ты совсем не можешь ходить? морщится, как от зубной боли. - вообще, могу. ну, то есть, я не паралитик – ноги чувствую и могу ими шевелить, - в доказательство легонько потрясывает ступней, приподняв ее с подставки. – психиатр сказал, что это у меня в голове. мол, пережитый стресс поставил эмоциональный блок. когда пэнси было четырнадцать, ее сбила машина. прямо возле дома. и повезло, что водитель соблюдал скоростной режим - ее сбило с ног, немного поцарапало и встряхнуло голову. но когда она очнулась, первое, что спросила: "у меня сломан позвоночник, да? я не смогу ходить". снова закатывает глаза: – и я не могу заставить себя стоять. по крайней мере, долго. ладно, на твой неловкий вопрос я ответила, теперь моя очередь. гермиона нервно сглатывает. - эпилепсия?.. нужно несколько мгновений, чтобы снова задышать полной грудью. - ага. так что ты даже здоровее, чем я. - каково это? - каково – что? периодически биться по полу в конвульсиях, прокусывая собственный язык? паркинсон прикусывает губу до белизны по контуру зубов. - извини. - расслабься. - нет, правда - и з в и н и. грейнджер – не расслабляется, но в чужую сторону больше не смотрит. от нее сквозит пассивной агрессией, и она сжимает пока-не-трясущиеся-руки на коленях, залипнув в окно. распогодилось – снова откуда-то вылезли птицы, от асфальта поднимался влажный, душный пар. люди засновали по улице. свежие липкие листья тополя, росшего под окном, просвечивали отрезвляюще-яркой зеленью, бьющей по мозгам. гермиона зажмурилась, когда солнце медленно коснулось ее века, лизнув горячим и сухим языком до самого глазного дна, выдирая нервные окончания. отъехала задницей по парте чуть назад, в тень, и, открыв глаза, уловила боковым зрением резкое движение. будто пэнси паркинсон смотрела на нее, а потом резко отвернулась. зазвонил телефон. запели пассивно-депрессивные мьюз. - да? - я возле ворот. шевелись, я тороплюсь. - а… езжай, я сама потом доберусь. - ты уверена? - да, - деланно-весело ответила гермиона. – погода вроде устаканилась. - как знаешь, - она почти слышала, как он пожал плечами. - напиши мне, как пойдешь домой. - ага. гермиона все еще не понимала, какого хуя. - очень мило с твоей стороны, но я бы спокойно посидела еще полчаса в одиночестве. - с чего ты решила, что я ради тебя остаюсь? – задиристо спросила, вздернув подбородок. - а ради чего? мокрых книг на подоконнике? - может, и ради них. смешинка упала из чужого вечно сжатого рта незаметно легко. потом – еще одна. потом они посыпались, звонкие, металличные, разбивающиеся о линолеум на миллиарды осколков, одна за другой, и их было так много, что гермионе показалось, что она просто в них задохнется. однако она лишь тоже засмеялась. словно из легких воду откачали.

~~~

я иду домой

она тебя не сожрала?:)

очевидно, нет. у нас осталось печенье?

не-а но я купил мороженое сделаешь себе свой отвратительно-сладкий кофе

отвратительный здесь только ты

:( небо было издевательски-чистое, а асфальт – теплый и влажный. ботинки плелись по нему подозрительно медленно, и до дома гермиона тащилась битый час. в метро спускаться не хотелось – в такое время там наверняка слишком много людей, а на улицах их было немного – несколько мужчин в деловых костюмах, худые девушки в спортивных лосинах, совершающие вечернюю пробежку, и такие же угловатые, как она, подростки, бродящие группами по двое и трое. телефон звякнул в кармане. интересно, как ты собиралась мне писать, если у тебя нет моего номера. это пэнси, кстати. паркинсон.

я, кроме тебя, пэнси больше и не знаю

где ты взяла мой номер?

стратегическая тайна. ты еще не дома?

допустим, что тебя касается эта информация – нет, я не дома а тебя забрали?

*анимированный стикер с кивающим эмоджи* грейнджер думает, что это незаконно, ужасно и безвкусно – использовать такие стикеры в переписках. так как ты собиралась мне писать вечером по поводу проекта, если у тебя нет моего номера?

теперь есть

дай свою почту, я тебе на нее отправлю вступление.

а я думала, что раз у тебя есть мой номер, то и почта тоже leavesofgrass@mail.com

интересные у тебя догадки. серьезно?

что тебя не устраивает?

абсолютно все устраивает. пэнси паркинсон, на поверку оказавшаяся не такой уж сукой, все равно раздражала. возможно, теперь – даже больше. еще и эти чертовы точки в конце сообщений. до дома гермиона добралась, когда солнце, прикрывая свой налившийся оранжевым глаз, медленно растекалось по горизонту, скрытому крышами многоэтажек. она принципиально не ездила в лифтах – брела по лестнице, чувствуя, как мучительно колотится сердце где-то под позвонками. гарри встретил ее в своей дурацкой футболке с лягушками. лягушки были цвета плесени и квакали в баблы, как в комиксах, ярко-выписанные "да" и "нет". - привет. - привет. - как все прошло? грейнджер на секунду подвисла. - гермиона? - а? нормально. все прошло нормально. - и как она? все еще с т р а н н а я? - очень. он практически вытряхнул ее из куртки и потащил на кухню. выудил из морозилки подтаявшее ванильное мороженое и устроил целый цирк, выкладывая его в креманки. полил мятным сиропом, всучил ей ее порцию и уселся с лицом «говори, а то прирежу». - я спросила ее про ноги, - обреченно сказала гермиона. лицо гарри исказилось ужасом. - она спросила меня про эпилепсию. - если ты пытаешься меня успокоить, получается плохо. гермиона ухмыльнулась и облизала ложку. - мы немного поговорили о проекте и она отказалась сдавать мою прошлогоднюю работу. будем с нуля делать новую. он задумчиво прикусил губу. - но в целом вы с ней поладили? гермиона не знала, что ответить.

~~~

гермиона заходит на почту не вечером, и даже не ночью, а в полпятого утра – у нее одно новое сообщение. ocaptain_mycaptain@gmail.com тема: проект кен элтон кизи. в этом имени смешалось очень уж многое – скандальность, талант и противоречивость. это достаточно интересный персонаж американской словесности 60-х годов. родился он в ла хунте, штат колорадо, окончил орегонский университет, поступил в стэнфорд, но бросил тамошнюю учебу, с головой свалившись в рискованные эксперименты психиатрической клиники: они пробовали новые методы лечения с помощью препаратов лсд. программу вскоре прикрыло правительство, но кизи остался в клинике еще на полгода в качестве ночного сторожа и санитара. из этого его опыта и родился актуальный, яркий, технически совершенный роман «над гнездом кукушки». я надеюсь, тебя устраивает, потому что я устала и большего из себя выдавить не смогу :( она отправила это сообщение почти пять часов назад, и гермиона всерьез задумалась, стоит ли ехидничать, или прямо признать, что ее более чем устраивает. leavesofgrass@mail.ru re: проект у тебя тоже проблемы с личными эмоциями в тексте, но мне понравилось. бессонница прогрызла ей голову буквально насквозь. тоже без сна мучаешься?

да, а что?

нет, ничего.

ты, если честно, меня бесишь

а ты мне интересна.

обменялись любезностями

ага.

ага

спокойной ночи.

я не буду ложиться спать нет смысла все равно скоро уже время подъема хотя тебе это не интересно забей

ты дура, гермиона грейнджер.

меня хотя бы зовут не пЭнСи

хаха, да, имя дурацкое. но твое тоже. так что да.

что - да?

замолчала. затихла. заглохла. гермионе, если честно, все равно, да. ей дела нет, почему паркинсон вышла из сети – может, уснула с телефоном на груди, и сейчас пускает слюни на подушку. может, телефон у нее забрал брат (коих, как гермиона знала, у пэнси было двое), утомленный мельканием бесцветного свечения в комнате. хотя грейнджер не знал, какая у пэнси комната – отдельная или совместная с кем-то, маленькая или большая, захламленная, или истерически чистая, завешанная плакатами, пустостенная, с большими окнами, без окон, со шторами на окнах, с жалюзи на окнах. меланхолично врубив лампу на тумбочке, гермиона потянулась и спустила ноги с постели. ее комната была небольшой, с высоким потолком, с чистым полом. на окне ютились растения, которые гарри таскал буквально отовсюду (однажды он украл кактус в библиотеке). на стенах висели аккуратно заключенные в рамки репродукции писсаро, мане, моне и ван гога. обои были зеленоватые, как и вся квартира, в общем-то. но оттенок был приятный, а гермиона любила зеленый цвет, поэтому не жаловалась. небо едва уловимо посветлело, налилось румянцем. в прихожей тихо заскрипел замок. гермиона тихонько соскочила с постели и на цыпочках пробралась в коридор. выглянула из-за стенки – отец сидел на (зеленом) пуфике и разувался. его жилистые худые руки быстро справлялись со шнурками на дорогих туфлях. потом он отнял взгляд от своей обуви и посмотрел ровно туда, где стояла гермиона – будто знал. - привет. - привет. - чего не спишь? - а ты чего не спишь? улыбнулись синхронно и одинаково юно. на молодо выглядящем лице отца не было усталости и тревоги – только легкая сонливость в подернутых поволокой карих глазах. - гарри дома? – спросил отец, зевнув. - да. снова издевался надо мной, как мог. - у тебя все в порядке теперь? в школе? - да. - ты делаешь проект с дочкой паркинсонов? гермиона промолчала. - хорошая семья, - хмыкнул отец. – ее отец уж точно хороший человек, так что, пожалуйста, не позорь меня. - ага.

~~~

два урока гермиона провела в ближайшей к школе кофейне, оккупировав кусок стойки с ноутбуком и стаканом карамельного латте. пролила чуток на рукав затертого на манжетах худи, сгрызла нижнюю губу в тысячный раз, нервически игнорировала оповещения, беззвучно сыплющиеся на телефон. она строчила кусок про то, что психбольница в «над гнездом кукушки» - уменьшенная америка 60-х годов, подробно прописанная и здоровая, пока в ней не появляются элементы, подобные билли биббиту и хардингу. ей ничего не нравилось, а голова противно готовилась к взрыву изнутри. капилляры по краям радужек полопались. когда закончила, как раз начался электив староанглийского. грейнджер, ты умерла? где ты? спать стоило ночью.

к твоему сведению, я не сплю.

о, вот оно как. и где же ты, скажи на милость?

стратегическая тайна :) в кофейне возле школы. настрочила полторы страницы

лучше бы ты на занятиях посидела. тебя все спрашивают. тебе же влетит. грейнджер, тебе что, совсем плевать? ты слетишь со стипендии. и вообще вылетишь из школы. господи, начинаю понимать, почему никто не взялся делать с тобой проект. ты не дура. ты идиотка.

я не идиотка. это эйблизм, кстати.

и вообще, с чего ты переживаешь? не волнуйся, свою часть проекта я сдохну, но сделаю :)

ты опять обиделась.

нет.

это был не вопрос. на занятия гермиона так и не приходит. зато после них ковыляет в тот же кабинет, где вчера умерло с десяток экземпляров шекспира, и находит там паркинсон – она смотрит в окно и не двигается. на нее снова наползло бездушие, граничащее с мертвостью – будто и не дышит. сумка мягко хлопается на парту. - явилась, - без укора. у грейнджер болит голова и из-за этого подскакивает раздражительность. - ага. - ты как мой младший брат. тоже вечно огрызаешься и дуешься на ерунду. - это претензия? - может быть. гермиона только хмуро достает из сумки скрепленные степлером свежераспечатанные страницы. с плеском роняет их на столешницу. - вот. почитаешь дома, я пошла. - мне нравится твой рингтон, - внезапно вскидывается паркинсон. - люблю эту песню [1]. и группу эту люблю. - а еще ты любишь уолта уитмена [2]. ты поэтому так удивилась моему нику, да? - да. - ну, ты не единственная его фанатка, как видишь. - да-да, ты снова доказала мне, что я нехороший человек. гермиона замолкает. - все еще хочешь уйти? не хочет. - мне не стоило так себя вести. срываться, то есть. - мне тоже не стоило. мы обе виноваты. мир? тянет мизинец - тонкий, маленький, бледный. как веточка. - мир. гермиона вжимает свой мизинец в ее и чужая кожа такая холодная. хочется греть. хочется зажать эти ледяные пальцы в своих горячих ладонях и подержать, чтобы они хотя бы чуть-чуть приблизились к нормальной температуре человеческого тела. пэнси все еще инопланетный гуманоид, но милый гуманоид. симпатичный гуманоид, который делает с ней проект по литературе. - ладно, посмотрим, что ты нам написала, - паркинсон подхватывает со стола листочки и вглядывается в ровные печатные строчки.

~~~

гарри выхватывает ее из толкучки у школьных ворот и отдергивает в безлюдие парковки. зеленые глаза светятся зеленой злостью. голос, впрочем, спокойный: - прогуляла? - угу. они садятся в машину и едут молча. его руки сжимаются на руле слишком плотно, плотнее, чем нужно, крепче, чем надо, чем можно. на запястьях тоненькими горками вздуваются нежно-голубые вены. они убегают под рукава вязаного красного свитера. на шее у него дергается кадык - дурак, думает, что успешно прячет свою злость, но на самом деле он такой распашистый, такой весь-на-виду. что говорится, на лице написано. молчит. молчитмолчитмолчит. молчит. тихо так, что кажется, умер мир - на самом деле в машине просто отличная шумоизоляция. - отцу рассказал? его губы сжимаются на мгновение, перед тем как выпустить сухое, тихое: - нет. - спасибо. и детонатор срабатывает. - какое, к черту, спасибо? - гарри со всей силы долбит ладонями об руль, словно через тело его пропускают высоковольтажный ток - аж подпрыгивает. - ты издеваешься? надо мной? над своим отцом? над собой? сколько можно, гермиона? сколько, блять? почему ты не понимаешь, что мы о тебе печемся? думаешь, твоему отцу очень нравится выслушивать претензии директора? думаешь, мне приятно выслушивать от него лекции о том, что это я так на тебя влияю? почему ты только о себе-то думаешь? неужели это так сложно, отсидеть эти несколько занятий, просто сделать вид, что ты чему-то на них учишься? у гермионы в глазах выкипают слезы. противные, колючие слезы, которые въедаются в щеки почище кислоты и щелока. грудную клетку потряхивает - потому что он прав, а она не права. и сказать ей абсолютно нечего. внутри жрет вина, стыд и неловкое, ненужное "прости", которое она не скажет, потому что это потащит за собой новый комок откровений, слушать который она сейчас не готова. внутри саднит, как от пореза бумагой. жжется, зудит, кошмарит. грейнджер просто старается не хныкать - вымывает спесь из глаз и размазывает ее по щеках бледными, изжеванными на костяшках пальцами. - ты не виноват, - только и сипит она. - я сама ему это скажу, если хочешь. сама себе удивляется: как это она может говорить что-то внятное, не срываясь на рыдания сейчас? - дело не в этом! конечно, не в этом. просто гермиона еще слишком юная, чтобы понять, что дело нихера не в этом. вовсе не в этом. хоть об стену головой колотись - со всего маху, хрясь, и земляничный джем ползет по кирпичам. и никто не переживает за нее, никто не хлопочет и не стыдится. никого она больше не позорит, никому не мешает. некого винить. - извини. мне не стоило орать. мне не стоило рождаться, думает гермиона. слезы иссякают, оставляя внутри вязкое, чавкающее, незаживающее болото. она меланхолично отворачивается к окну.

~~~

ты в порядке?

не хочу сейчас разговаривать, извини.

заблокировав телефон, отбрасывает его куда-то в комок из одеяла и простыней. со стены осуждающе смотрит ван гог с отрезанным ухом. - может, мне тоже себе ухо отрезать и сойти с ума? пить краску и свалить жить в деревню. может, у меня скрытый талант художника? - спрашивает у него грейнджер. его лицо - вверх тормашками, потому что она смотрит на него, лежа на спине поперек кровати, закинув ноги на стену. - ну вот скажи мне, винсент? я ничего не хочу от жизни. я, должно быть, ужасная дочь. и человек. гарри, отвезя ее домой, смотался. сказал, что по работе, на самом деле, должно быть, на встречу с роном или на свидание со своей таинственной незнакомкой, от которой пахло мятой, полынью и свежим, хрустким зеленым яблоком. горько и сладко. рыжий угрюмый винсент не отвечал - только сжимал губы и глядел тяжело из-под насупленных бровей. гермионе его жаль. гермионе жаль себя. телефон отозвался оповещением из недр постели. измотанная бессонными сутками и руганью, грейнджер уснула, придавив свою руку. когда проснулась, за окном занимался бледно-персиковый рассвет, размешанный в синюшном мареве ночного неба. звезды панически гасли. руку она отлежала - теперь это была не рука, а скорее, сосиска. неаппетитная, белая и бесчувственная. сначала было смешно, а потом гермиона напугалась, что рука так и останется вялым комком мяса - затрясла ее, защипала и с колющей болью почувствовала, как кровь побежала по сосудам. на вкус было как телевизионные помехи. в комнате было холодно, потому что она не закрыла окно вечером, когда уснула. так и сквозило всю ночь, видимо, впитывался весенний холодок в пол, сваленные на спинку стула свитера и шторы. кончик носа замерз. глаза ни в какую не хотели держаться открытыми, слипаясь ресницами каждый раз, когда она моргала. хотелось уже вставить между век спички, как в "том и джерри", но гермиона сдержалась. спустила босые ступни на пол, поежилась, закинув их обратно. чертыхнулась и снова спустила. трусцой добежала до окна и захлопнула форточку. улицы заволокло нефтяным сумраком, перламутрово-сыро переливающимся между домами. во рту было сухо и кисло. гермиона тронула кончиками пальцев стакан с водой, опасно застывший на краю письменного стола: тоже ледяной, собака. обхватила пальцами, морщась от температуры, сделала маленький глоток. распробовав, выхлебала всю воду, чистую и сладковатую. под дверью зажглось ножевое ранение щели между полом и нижней границей. желтым таким, тускло-насыщенным, плотным. в дверь стукнули - два раза, потом три, потом один. как в детстве. - можно? - спросил отец. - можно, - ответила гермиона и не узнала свой голос. такой же тускло-насыщенный, желтый и в горле - масло маслом, захлебнешься сейчас. он заходит, высокий и сутулый, встрепанный, в старой пижамной куртке, которую ему покупала еще мама. улыбается неуверенно и хропко. под глазами у него налились нежностью синяки от недосыпа. веснушки, такие же, как у нее, разбежались по светлой переносице. - как дела? - не очень, пап. не делай вид, что тебе не звонили из школы. - ну да, - он, гротескно нахмурившись, чешет затылок. - что-то я запамятовал? - чего не спишь? - из голоса утекла желтизна, оставив его бесцветным и пустым, вязко сочащимся меж связок. все еще можно захлебнуться. может, даже неплохо было бы захлебнуться. - не хочется. - мне тоже. гермиона отворачивается к окну: рассвет разгорелся в полную силу. кровянистый, малиновый, как рана, на которой разошлись швы. медленно, по капле, расходятся в стороны края, обнажая мышцы и кости неба. с него сдирают его безмятежную голубую шкуру и облачный теплый мех, оставляя только багровосочащееся, зловещее мясо, полыхающее пурпурным, персиковым и апельсиновым. отец подошел сзади и легко обнял за плечи. она ткнулась макушкой в его грудь и заплакала.

~~~

оу, ладно. извини. черт, я знаю, что ты просила не писать, но я дочитала твою часть проекта и это замечательно. ты классно и просто облекла словами основной анализ. я даже ехидничать не буду по поводу б-б-билли биббита. извини еще раз. надеюсь, ты в порядке :) так удивительно, насколько легко пускать людей в свою жизнь. пэнси сторонилась буквально всех, и гермиона не разговаривала с ней толком до того дня, как их вместе поставили в чертову пару на чертов проект по чертовой литературе. а она, оказывается, не плохая. а она, оказывается, не бестолковая, не стерва и не высокомерная. просто лицо держит.

привет спасибо я нормально даже в школу приду

ого!!! мы сдаем работу на следующей неделе?

угу нам немного осталось

да, я знаю. я просто хотела сказать, что сдавать ты будешь одна. прости. прости прости прости. я допишу все с тобой, просто я уеду буквально на пару дней и не смогу.

да все нормально, я же и в прошлом году сдавала одна а куда уедешь?

задав этот вопрос, гермиона ударилась лицом в подушку. имела ли она право такое спрашивать? стратегическая тайна :) ничего серьезного. в прихожей стукнула дверь. отец ушел полчаса назад, и если это не он вернулся за забытым портмоне, то это гарри. грейнджер выскочила в коридор и подвисла. поттер деловито расшнуровывал свои кеды, опираясь ладонью на стену, а на (зеленом) пуфике примостился ей известный блондин из породы паркинсон - такой же высокомерно-холодный даже на вид. - о, привет, - поздоровался гарри, заметив ее. - это, как ты знаешь, драко. мы с ним, э... - встречаемся, поттер, - закатив глаза, вставил малфой. - привет, гермиона. он приподнялся и протянул ладонь - узкую и прохладную с уличного холода. она ее пожала. грейнджер не могла выдавить из себя ни слова, только переводила недоумевающий взгляд с одного на другого, чувствуя, как лицо кривится в гримасе недоверия. - какого черта?.. - наконец выдавила она. гарри наконец победил свои шнурки и стоял в прихожей в разных носках. один был голубой с золотистыми круглыми птичками, а второй - бордовый. просто бордовый. драко был с ним практически одного роста, но разительно отличающийся и осанкой, и стилем. - гермиона, я тебе потом все расскажу, честно-пречестно. а сейчас можно мы просто пойдем и позавтракаем, я с голоду умираю.

~~~

конечно, гермиона знала драко малфоя. сложно было его не знать. вопрос был в том, почему драко малфой, с которым гарри однажды буквально подрался, сейчас сидел у них на кухне и пил какао с семью маршмеллоу. - отец заходил? - да. вы с ним немного разминулись. - вы поговорили? гермиона искоса глянула на малфоя, безмолвно спрашивая: "при нем можно?". гарри закатил глаза: "при нем можно". - ну, можно это и так назвать. в основном я плакала, а он грустно улыбался и говорил, что я пошла в мать. но мы... да, мы поговорили. я объяснила, он объяснил. - что объяснила? - что школа - местная разновидность ада. драко несдержанно подавился какао. на его чашке было нарисовано какое-то укуренно-жизнерадостное животное. непонятно, какого вида, и с этой ли вообще планеты, но ярко-ярко размалеванное и скалящееся счастливой улыбкой детоеда. чашка была ужасная. как и сам драко. - извините, - прохрипел он, салфеткой стирая молочные брызги с носа. - просто ты озвучила мысль, крутящуюся в моей голове все двенадцать лет учебы. ладно, возможно, драко и не такой ужасный. - а он что объяснил? - что он переживает. только не как это обычно бывало, криками и претензиями, а спокойно. телефон вибрирует в кармане вчерашней худи, отзываясь этим зудом в костный мозг. гермиона улыбается, завидев на экране имя пэнси. если ты все еще намерена идти на уроки, то я буду рада увидеть тебя в школе. у меня остатки проекта. и кофе. он правда остынет. но все равно вкусный.

:)

- чего улыбаешься? - да ничего, - быстро отвечает гермиона, сунув телефон обратно в карман. соскакивает со стула и уходит к себе в комнату. - я пошла на занятия, а потом мы будем доделывать проект. - на связи! - крикнул гарри ей вслед. у драко под глазом осталась маленькая сливочно-коричневая капля, и он стер ее большим пальцем.

~~~

на занятиях было скучно, но гермиона старательно делала вид, что ей очень интересно: не закатывала глаза, не спорила с преподавателем и не читала книги внаглую на уроке. исподтишка написывала пэнси, сидящей на другом конце класса, и подсмеивалась с картинок с котами, которые та фотошопила в процессе обучения. оказалось, "учиться" не так уж и плохо. только голова разболелась. пэнси убрала волосы с шеи и она оказалась удивительно тонкой, изящной, с темным пушком волос на затылке. с выступающим позвонком. с родинкой у стыка с плечевым поясом. ей неуловимо шло это утро: сиреневое, затертое тучами, с редкими ранениями солнечных лучей, со зданиями, закутанными в дождевой туман. ей неуловимо шел ее серый лонгслив, болезненная желтизна вельветовых щек и ресницы, длинные-длинные, на которые гермиона добровольно нанизывалась, как выпотрошенное животное. почему она раньше не видела, как паркинсон красива? проект дописывается сложно, потому что пэнси отвлекает - кусает ручку, ковыряет резинку на колесе коляски и беспрестанно куксит губы. это невыносимо, но они в какой-то момент заканчивают. получается неплохо, даже самокритичная гермиона не находит, к чему придраться. пэнси говорит, что уедет завтра, и присылает ей свой инстаграмный никнейм.

~~~

в день защиты проекта голова болит сильнее обычного: грейнджер с утра глотает обезболивающее и нервически следит за начинающими трястись руками. будет гроза. - придешь послушать мою защиту? - она тычет гарри пальцем под ребра в старом детском жесте, и он шутливо корчится. - приду. гермиона закусывает губу, опираясь поясницей на кухонный рабочий стол. легкой рукой убирает с лица золотисто-каштановые вьюны густых волос. - ты так и не рассказал, как так вышло, что вы с малфоем вместе. - а. ну да. - давно? - пару месяцев. не знаю, серьезно ли, но... это как-то само вышло. он зашел однажды вечером на стадион, пока мы тренировались. и, представляешь, обошелся без оскорблений. потом... черт, я не знаю. просто в какой-то момент до меня дошло, что мы безбожно тупили три года, и это была не неприязнь. я боялся поначалу, переживал, что это мы просто друзья, и если я признаюсь, то все порушу, а оказалось, что это мы оба так боялись. если бы раньше признались, у нас было бы больше времени вместе.

~~~

в горле ком со вкусом теплой меди. самую малость - коробит. самую малость - тошнит. самую малость трясется сердце, но гермиона встает со своего стула, прижимая к груди, затянутой в цветастый свитер, папку с наклейкой улыбчивого кота, и выходит на кафедру. наклейка была приветом от пэнси. утром от нее пришла фотография яркого солнца, обведенного в красный квадратик с подписью "это ты". грело. сильно грело, даже несмотря на хлещущий на улице ливень, размывающий в кашу газон и обрывающий свежие листья. гермиона размашисто пишет на доске:

АМЕРИКА 60-Х И ГЕРМАН МЭЛЛВИЛ: КАК "НАД ГНЕЗДОМ КУКУШКИ" СТАЛ ГЛАВНЫМ РОМАНОМ ДЕСЯТИЛЕТИЯ?

- мне хочется начать с того, что, хоть мисс паркинсон сегодня здесь и нет, проект мы делали вместе. действительно вместе - обсуждали каждое слово. помните о том, что хоть работу я представляю одна, ее вклад в нее не меньше. итак, кен элтон кизи. в этом имени смешалось очень уж многое – скандальность, талант и противоречивость. это достаточно интересный персонаж американской словесности 60-х годов. родился он в ла хунте, штат колорадо, окончил орегонский университет... гермиона впервые так сильно не-боялась публики. впервые не думала о том, что может сказать что-то не так: неправильно употребить термин или сморозить неверный факт. слова просто шли. легкие, простые, правильные. - ... и главная заслуга этого романа в том, что он ломает и отрицает основные литературные стереотипы, связанные с индейскими образами. его персонаж - не карикатура, не подделка, не калька с того же квикега. он самобытен, нов и достоверен. более, чем жив. у меня все, спасибо.

~~~

ой, не знаю даже, как сказать...

что такое?

дело в том, что У НАС ВЫСШИЙ БАЛЛ!!!

ТЫ ШУТИШЬ? ПРАВДА? ААААА!!!! гермиона против воли улыбалась. - рот сейчас треснет, - ласково сказал отец, со стуком входя в комнату. - мне позвонили из школы. сказали, что ты молодец. сама-то довольна? - более чем. в один проект я запихнула кена кизи, германа мэлвилла и коренных американцев. превращаюсь в заучку и мне нравится. - главное, чтобы тебя устраивало качество твоей работы. если ты, конечно, не инженер, - спохватившись, добавил он. на телефон все еще сыпались уведомления о сообщениях.

~~~

пэнси приехала в воскресенье. не изменилась - остались те же желтоватые вельветовые щеки, родинка на стыке с плечевым поясом, светлые глаза цвета незаживающей желто-зеленой гематомы. только одежда другая - какой-то совсем человеческий горчичный свитер и цветастые брюки из фантазии клоуна. пэнси паркинсон стоит на своих двоих и смотрит, нервно потирая ладони, на гермиону. хочется глупо хихикать и одновременно просто не взорваться от того, сколько внутри скопилось. в животе царапаются какие-то котята-мутанты с нежно-розовыми глазками юных убийц. гермиона изнутри крошится. сыплется. оседает, как дом, построенный на болоте. - а что, коляску украли? - а что, чувство юмора тоже украли? и все-таки гермиона глупо хихикает. они едят мороженое в парке - фисташковое, вкусное, без колотого льда. пахнет дымом, специями и весной. пэнси пахнет горьковатыми духами и счастьем - она не садится на лавочку, а ежеминутно перепрыгивает с ноги на ногу, обходит гермиону кругами, встает на одну ногу, цепляя вторую ладонью за тонкую щиколотку. красивая. заливается о том, какого замечательного врача нашли родители. такого, который действительно смог помочь. - но все-таки главная заслуга на тебе. гермиона давится мороженым. - на мне? с чего это на мне? - все психиатры говорили, что можно лечить меня шоковым методом. мол, если мне надо будет убегать от пожара или спасать любимую собаку, я подскочу и побегу. это работало, но не до конца. когда стресс проходил, я снова падала. а потом появилась ты, - пэнси наконец падает на лавочку рядом. - ты, конечно, жуткая зануда и все такое, но ты стала мотивацией, чтобы снова начать ходить. гермиона берет пэнси за руку раньше, чем позволяет себе задуматься или очухаться, надеясь, что поняла правильно. вдоль хребта - горячий, скользкий импульс. грейнджер вжимает голову в плечи, опасаясь резких слов. пальцы у паркинсон тонкие, холодные, с квадратными короткими ногтями. как веточки. она не смотрит на нее, а пэнси переворачивает руку ладонью вверх и переплетает их пальцы. просто. без претензии. без всего. другой рукой спокойно приподнимает гермионе подбородок и заглядывает в глаза: цветом в черный чай, глубже мичигана. безмолвное: "можно?" и целует.