Прицел

Огата медленно выдохнул. Теперь спешить было некуда. Чужая смерть, как обычно, дала кому-то чуть больше времени, продлив их существование. Василий восстановил дистанцию и теперь как-то вопросительно смотрел на него. — Ждешь моей благодарности, Того-сан*? Ее не будет. Я бы уже пристрелил тебя, если бы мог. Василий издал странный звук, зародившийся где-то в глубине его горла — похожий на смешок. Ничего не сказав, русский отвернулся и пошел вперед. Огате не оставалось ничего другого, кроме как следовать за ним, стараясь не упускать ослабевшим зрением трепещущий уголок надвинутого на лоб капюшона. В течение следующих нескольких дней, с момента, когда небо окрашивалось кроваво-алыми росчерками облаков с черно-угольными силуэтами птиц и до момента, когда луна начинала купаться среди верхушек елей, Василий без устали тренировал своего бывшего соперника. Не настолько сурово, как когда-то его дед, но все же… Почти незаметные прикосновения пальцев выправляли прицел всякий раз, когда японец брал на мушку то, что обещало стать сегодняшним ужином. Выстрел, отдача, задевающая их обоих и отдающаяся в телах, тепло Василия, который будто был ходячей русской печкой — все это было в новинку для Огаты. Последний шипел и огрызался, как дикий кот, но совершенно не возражал, чтобы его кормили. Карафуто ложился под ноги мягко, словно шелковый ковер, только ковер этот был соткан из холодного снега. Местами проглядывали зеленые макушки бамбучника, показывая, где снег глубже, чем кажется. Они старались обходить крупные города, но припасы нужно было пополнить и в восьми десятках километров от Тоëхара Огата потребовал свернуть в сторону Маока. Последний привал перед «вторжением» в поселение был сделан у небольшого озерца, незаметно приютившегося средь нагорных троп. Костер глухо стрелял искрами в воздух, но равнодушное черно-синее полотно и не думало истекать кровью первых рассветных лучей. Ночь тянулась, как резина. Василий чистил винтовки — только что закончил свою, а теперь, словно по инерции, взялся и за оружие Огаты. Тот поджал губы — слишком уж личное. Наблюдая за возвратно-поступательными движениями, которыми Василий едва ли не ласково прочищал ствол, касаясь кончиками пальцев и смазывая маслом, Огата не выдержал. Поднялся и вырвал свое оружие из рук русского. Еще чего не хватало.