Волчьи сказки

−А откуда взялись оборотни? −Никто уже толком не помнит. Я человек советский, мне верить в сказки не положено. Мы просто всегда были. И всегда будем. Нас ничем не возьмешь. −Баю-бай, баю-бай. – тихонько напевал отец, качая на руках дочку. В завешанное окошко, в щель между одеялами, настойчиво светила полная луна. Света в доме не было, лишь тускло горела едва живая керосинка. Около нее сидела бабушка, штопала кофту и ворчала: −Опять стреляют, ироды. Только заснула. В смутном свете волчьего солнышка видно было личико двухлетней девочки, покрытое красной сыпью скарлатины. Отец потянулся за влажной тряпкой и осторожно смочил потрескавшиеся губки. Дочка тихонько захныкала. Жар все никак не спадал. −Вот наказание. – пробормотал Александр Каргопольцев. – Спи, Ксань, спи. Сном все пройдет. Ты у меня сильная. Сильный маленький волчонок. −Волчонок. – заворчала свое бабка. – Хоть бы толк был от твоей крови, Серый. А то ведь болеет, как все малые. Александр не обращал внимания на бурчание тещи. Ксанечка все-таки прикрыла воспаленные глазки и задышала ровнее. Где-то неподалеку часто-часто застучал пулемет. Староволковская слобода затаилась, слушая чуткими ушами. На улице завывал лютый январь 1920-го года. Город штурмовала Красная Армия. −Ура! – раздалось совсем рядом с домом. Бабушка затушила керосинку и мельком глянула в сторону окна. Три штурма Царицына белыми закалили народ. Теперь рядовой обыватель и не почешется, даже если снаряд прямо на крыльцо к нему бухнется. Да и не интересовала никого слободка. Через нее проносились вихрем то одни, то другие, не задерживаясь. Весомо рявкнула пушка. Задрожали стекла и посуда в шкафу. Бабушка дежурно перекрестилась на иконы Николая Чудотворца и Блаженной Ксении в красном уголке. Александр поморщился и крепче прижал к себе дочь. Мимо окон бежали, то и дело заслоняя свет луны. Кто-то споткнулся, громко выругался, глотая букву Р. Потревоженная Ксанечка приоткрыла глазки и попыталась повернуть голову на звук. Тихо-тихо заскулила. Карие прежде глаза отчетливо вспыхнули желтым волчьим огнем.

***

−И что, вы рождаетесь волками? −Нет, глупенький. Мы рождаемся людьми. Первое превращение случается в десять лет. А до этого иногда проявляются волчьи повадки. Мы не волки. Но и не совсем люди. Мы между. −Ай да Ксанка, от бисова девка. – одобрительно проскрипел дед Вася, вернувшийся с империалистической войны* без правого глаза. – Ты гляди, Лександр, она у них за атамана. Александр улыбнулся, послушно глядя туда, куда указал трубкой дед. Ксаня, наряженная в великоватую ей фуражку, с деревяшкой, призванной на роль винтовки, с алым бантом на груди весело визжала и первой бросалась на вражескую армию лебеды. За ней с гиканьем врубались в заросли Сашка Громов, Ваня Савельев, Андрюшка Акопов и совсем маленький Сережка Шевельков. −Вожаком у них будет. – пробормотал, затягиваясь ароматным табачком дед Вася. – Помяни мое слово, Лександр, вожаком. А парняги эти – ее стаей. −Может быть. – согласился Александр. −Да точно говорю тебе. – не отставал дед. Ксаня сшибла последний оплот сопротивления лебеды, вскинула голову к яркому августовскому небу и победно завыла. Мальчишки с хохотом подхватили. Александр, смеясь, покачал головой. Они были красивыми детьми и стали почти неотличимыми друг от друга волчатами. Лобастыми толстолапыми задиристыми. И все, как один, слушались еще по-детски тонких рявков маленькой серовато-бурой волчицы.

***

−А стаи у вас, как и у волков? −Не совсем. В стае есть вожак, которого слушаются остальные. Но мы скорее похожи на семью. Мы любим и бережем друг друга. −Дурак ты, Громов. – оскорбленно заявила Ксаня и ткнула друга кулаком в плечо. – Ты зачем в город бегал? Зачем у Миши под окном выл? −А чего он за тобой таскается? – нахмурил темные брови Сашка. – И запах его на тебе. Вы обнимались, что ли? −Тебе какое дело? – фыркнула Ксаня, поправила красный галстук на шее и демонстративно отвернулась. – Я замерзла, когда из школы шли, и он мне пиджак свой дал. Сашка расхохотался так, что чуть не слетел с перил моста, на которых сидел. −Скажите, пожалуйста, какая барышня. Это ты-то. Ты на снегу спать можешь. −Дурак. – повторила Ксаня и все-таки пихнула сильнее. Сашка не удержал равновесия и спиной вперед свалился в неглубокую речушку Безымянку. −Ксанка! – завопил он снизу. – Спятила! Как я домой теперь пойду?! −Молча. – отозвалась с моста Ксаня, подхватила портфель и заспешила на обед. Громов вылез из речки, встряхнулся по-собачьи, огляделся и скользнул в камыши. Минуту спустя оттуда выбрался уже мелкий поджарый степной волк. Чихнул и побежал в поле.

***

−А почему ты белая? Из-за волос? −Как тебе сказать… Белыми не рождаются. Ими становятся. Белый – цвет горя, которое поглотило без остатка. Цвет прошедшей рядом Смерти. Печально это – быть белым волком. Ксаня спрыгнула с подножки трамвая и бегом бросилась между цветущих вишен кривой улочки, ведущей в слободу. Туда, откуда отчетливо тянуло гарью недавнего пожара. Добежала, остановилась и рухнула на колени, как подкошенная. Староволковской слободы больше не было. Чернели обугленные, с выбитыми окнами дома, поломанные заборы. Над сгоревшей слободой витал запах Смерти. Кто-то успел спастись. Отец и бабушка - нет. Ксаня сидела на земле, сжимая кулаки, давя в горле отчаянный волчий вой. По рукам пробегала мелкая судорога, они то покрывались шерстью, то снова становились гладкими. Запертая страшным усилием воли вторая сущность упорно рвалась наружу. Она не услышала чужих шагов. Не почуяла запаха. Вскинулась только от негромкого голоса над головой. −Это не было случайностью. Ксаня с рыком обернулась. Ей было уже все равно. Тот, кто стоял позади, спокойно смотрел на ощерившееся, уже не человеческое лицо с удлинившимися клыками. −Вашу слободу сожгли. И я скажу тебе, кто. −Кто? – с рыком вырвалось из тронутой изменениями грудной клетки. – Говорите, кто? Клыки выросли и мешали внятно говорить. Наверно, она была страшна. Наверно, глаза горели двумя фонарями. Но он ее не боялся. −Я скажу тебе, кто. В обмен прошу только одного. −Чего? Спина сама собой изогнулась. Контролировать зверя было уже почти невозможно. −Поступай на службу в НКВД. Нам нужны такие, как вы. −Такие, как я? – криво улыбнулась она, показывая белые острые зубы. – Хорошо. Волк все-таки вырвался на волю. Тонкое человеческое тело вздрогнуло, изогнулось и поднялось уже на четыре лапы. Четыре белых лапы. Народный комиссар внутренних дел Лаврентий Берия с улыбкой смотрел на ощерившуюся белую волчицу. −Чудесно, Ксения Александровна. Просто чудесно. Так вот, о виновных… Ее тогда не остановил ни белый день, ни второй этаж. Это оказалось до удивительного легко. Прыгнуть, впиться зубами в хрупкую беззащитную шею и вырвать глотку. Почти как заохотить зайца. Чужая кровь потом отмывалась с трудом. Вода в Безымянке пахла тиной и особой, свойственной только балкам, затхлой сыростью. Ксаня сухими глазами оглядывала свои окровавленные руки. И занавесившие лицо длинные белые волосы. Волосы она обрезала потом, уже в московской квартире. И удостоверение получила на новое имя. Асса Иосифовна Леденёва. Старший лейтенант государственной безопасности Леденёва. Стояло жаркое лето 37-го года.

***

−И вы сами пошли на войну? −Это война пришла к нам. Наша сила – это все, что мы могли отдать на защиту родины. Они пришли тихо. Во всей деревне было тихо и темно, только светила с чернильных небес круглая и желтая, как блин, полная луна. Белая волчица призраком скользнула за спину часовому, молча подпрыгнула и толкнула лапами в спину, походя перекусывая шею. Волчица была крупной, куда больше обычных лесных сородичей. Не уступающий ей в размерах серый собрат азартно щелкнул зубами и деловито потрусил в сторону конюшни. Лошади, почуяв волка, тревожно заржали. Еще двое, мягко ступая, отправились по дворам. А последний, самый мелкий, легко вскочил на стоявшую у стены скамейку и просочился в открытое окно. Белая поддела носом дверь бывшего сельсовета, где разместился командир немецкого батальона. Сморщила морду, удерживаясь от чиха – так накурено было в небольшой комнатке. Фашист спокойно спал на походной кровати. Его штаб приткнулся в соседней комнате. Асса тихонько, стараясь не шкрябать по полу когтями, проскочила туда, встала в дверях и только тогда громко рявкнула. Немцы подскочили, как ужаленные. А уж как заорали, разглядев светящиеся в темноте желтые глаза. Асса оскалилась и низко страшно зарычала. А потом прыгнула на ближайшего, кое-как умудрившегося нашарить маузер. У человеческой крови мерзкий вкус. Дед Василий рассказывал, что есть те, кому кровь людей кажется слаще меда. Такие оборотни – убийцы, людоеды. Таких должна убивать стая. А есть те, кто убивает по необходимости. Кто ненавидит проливать кровь. Таких еще можно спасти. Какое слабое утешение. Последним в живых остался командир батальона. Только для того, чтобы увидеть перед собой пятерку оскаленных залитых кровью морд. От его крика даже в ушах зазвенело. Асса заворчала и поднялась на задние лапы, моментально перетекая в человеческое тело. Так ведь даже страшнее. Утром в деревне не осталось ни одного немца. Селяне с ужасом заглядывали в окна, отворачивались от кровавого кошмара. На главной улице по направлению к лесу четко виднелись следы огромных волчьих лап.

***

−Ты не жалеешь? – спрашивает Баки, перебирая распущенные белые волосы. Асса трется щекой о его плечо и грустно улыбается. −Нет. Я свой выбор сделала. Моя стая тоже. И вот… Мы войну выиграли. Над Берлином висит оглушительная мирная тишина. Словно мир еще не понял, что пушки замолчали, что окончилась война. Что можно жить дальше. Баки оглядывает другой берег Шпрее, весь заваленный битым кирпичом, кусками железа и один бог знает, чем еще. Здесь, в чудом уцелевшем скверике, удивительно спокойно. Почти благостно. Асса прижимается всем телом, глубоко, по-звериному, втягивает воздух у шеи, принюхиваясь. Широко улыбается. −Хорошо пахнешь. Правильно. Домом пахнешь. Баки гладит ее по голове, как кошку. Он сам не знает, почему не боится оборотня. Наверно потому, что Асса спасла их от тех тварей в Швейцарии. Или потому, кто рядом с ней спокойно греется на солнце приблудный полосатый кот. А может быть потому, что так подсказывает сердце. Асса щурится на блестящую воду реки, прикрывает глаза и крепче прижимается к теплому сильному плечу. Он ей нужен, этот красивый американец, очень нужен. И пусть весь наркомат иностранных дел подождет. У нее свои планы на эту новую, мирную, жизнь.