Потерянный

Зайдя в холл надушенной квартиры, я был настроен крайне решительно. Большинство проблем решаются разговором, почему эта не может быть? Я проследовал по коридору, заполненному репродукциями картин времен эпохи возрождения, обрамленных в извилистые золотые узоры. Нет, этот чувак не был ценителем искусства. Он был притворщиком. Мне больше чем кислород нужно было разоблачить его сущность. Комната слева была на первый взгляд абсолютно пуста, однако я зашёл именно в неё. Глеб всегда был тихим и незаметным. Вокруг него тишина обычно представлялась кричащей. Я не ошибся, он взаправду сидел там. Приглушенный свет окаймлял черты его естественно хорошо сложенного тела. Он был нагой, за исключением полусвисавшей с его напряжённых бёдер ночной шёлковой пижамы белого цвета. На запыхавшемся лице на миг отразилась искренняя радость, как на лице голодающего ребёнка, наконец-то садящегося за полностью накрытый к ужину стол, что далее превратилась в привычную гримассу неудовлетворения, как будто вместе со скатертью с этого самого стола на пол полетели все тарелки, чашки и всё их содержимое, перемешавшись с осколками посуды уже внизу. С его острых черт медленно скатывались капельки пота, словно пресладкий мед, которым бережно кормили новорождённого Зевса волшебной красоты нимфы, плавно преодолевая расстояние от ямочки на квадратовидном подбородке до выбритой с особой деликатностью, в меру пышной маскулинной груди, тяжело вздымающейся, продолжая путь далее вниз по фигуре туго замерших в ожидании мышц живота и нижней части преса. Не доходили они разве что до этого прекрасного члена. Влажной рукой Глеб держался за него крепкой хваткой, стараясь причинить себе как можно больше удовольствия. Вдруг я словил себя на мысли, что очень хотел бы дать ему то, ради чего он так усердно, но, по-видимости, обречённо старается. – Тебе нравится смотреть? - он никогда не мог сказать что-то без упрёка или намёка на унижение. Я привык, хотя порой хотелось просто развернуться и уйти. Однако сейчас было явно не время. Мне было отчаянно необходимо разрешение прикоснуться к этому мужчине. Момент я был в ступоре, но Глеб по своей натуре никогда не позволял себе окаменеть в изумлении. Да и чему же здесь удивляться? Разве что этим тёмным кудрям, элегантно выделяющим его прекрасные скулы и лоб... Или этим замечательным плечам, что так и манили пощупать их: расцеловать и укусить, ущипнуть и массировать синяк, слушая приятные горестные стоны. Смотреть, как краснеют следы на коже, вывиливать целые царапающие дорожки по Аполлоно подобным очертаниям тела. А может, стоило восхищаться и торсом, имевшим гладкие и равномерно перетекающие друг в друга контуры, да простит меня всевышний, просто богоподобной плоти... Буркнув себе под нос что-то вроде мимолетного "чёрт", Глеб встал с соблазнительно мягкого на вид дивана и, преодолев в два шага расстояние между нами, попытался сдавить мой силуэт меж сияющей золотым блеском стеной и не менее сияющим от пота в теплом свете настольной лампы самим собой. Я был рад, польщён, чересчур возбужден и весьма приятно устрашен грозным, но бесстыдно заманчивым видом Глеба. В обескураженности моим первым порывом стало отталкивать его, на что тот сжимал мои плечи ещё крепче. В момент мы упали на пол, начав довольно яростное подобие борьбы. Наконец, я положил его на спину, обвив своими бёдрами мужественное тело. Его руки резко метнулись куда-то наверх: силой тот притянул моё лицо к своему, скрепив наши губы в болезненном поцелуе. Сложно сказать, почему я назвал его болезненным. То ли мелкий, но сильный удар наших зубов провоцировал такое суждение, то ли осознание всей абсурдности ситуации. Я не должен был спать с ним, даже скорее мне абсолютно, совершенно, ни при каких обстоятельствах не следовало. Однако я лежал там, у него на полу, насильно удерживая этого полуголого заносчивого осла своими развратно раздвинутыми ногами и наблюдая подозрительную тесность в штанах, в то время как мои бедные губы были заняты его жадными и беспощадными. Я думаю, он был готов расцеловать все моё лицо, даже больше, всего меня. Это не было связано с неведомым разгорающимся пламенем чувств между нами, это не шло от неисчерпаемой страсти. Мы оба понимали, что голод - причина. Голод, вызванный ужасным стыдом и отвратительным хроническим ощущением вины. Я не заслуживал нежности, я точно не заслуживал. Я точно был убеждён в этом. Мою голову терзали, скребли и будто специально настигали слова Виктора Викторовича. Я понимаю, я точно знаю: моей вины тут нет. Но каждый проклятый момент своей жалкой, грешной жизни я вспоминаю, как мне было тошно. Это не даёт находиться в настоящем. Время, что я провожу на этой бренной земле, как будто превратилось в промежутки между тем, как я думаю о том, что он сделал. За что? Почему? Может, я правда не достоин ни капли и ни крошки всех благ, что только существуют? Слезы наворачивались на глаза, они текли вниз по лицу, иногда даже навязчиво попадая в рот. Глеб отстранился, когда заметил неладное. Он, стало быть, хотел уже начать тот самый разговор, что у него никогда не получался. Не может идти речи о помощи ближнему, когда сам ты занимаешься проблемой своего утопания. Я избавил его от такой муки, быстро прильнув к одному из горячих сосков, затем аккуратно того прикусив. Он, казалось, не смог опомниться, как мои руки уже шарили в его паху. - Влад, подожди, стой... - Глеб не мог угомониться. Он не был слаб, его властная рука легко могла грубо оттянуть меня, однако всё, связанное с сексом, обыкновенно делало его беспомощным подростком, который не может из неопытности оставаться даже немного равнодушным. Он совершенно безупречно извивался всякий раз, когда я добирался до его чувствительных точек. Безумно красивый, безумно милый, безумно... Желанный. Я вытер слезы, посмотрел прямо ему в глаза, которые тихо и стыдливо кричали: "Не останавливайся". Эта фраза и последовала в миг за моей мыслью. Тут проявилась чрезвычайно неподобающая приличному человеку особенность моего характера - нетерпеливость. Не в силах сдерживаться, измученный ожиданием, я в попыхах растегнул ширинку штанов, очень раздражившись при её секундном замыкании. Капли предэякулята несдержанно сочились из моего непристойно выпирающего члена. Я лишь хотел прикоснуться им к коже лежащего передо мной в разгоряченном пылу рассудка юноше, вручить ему наполненный удовольствием святой грааль, заставив выпить содержимое до дна. Преподобить его богу, заставив чувствовать себя на седьмом небе. Сопровождать шёпотом несуразных, но таких нужных слов его дорогу к бесконечно сладкому блаженству. Сказать ему спасибо за то, что он позволяет мне на время забыть о том, кем я на самом деле являюсь. Поблагодарить за благосклонность его чудесный гений материального искусства, став ему рабом. Я обхватил оба пениса правой рукой, предварительно на всякий случай смочив её слюной (суетливость происходящего не позволяла мне оторваться даже за стоящим в метре от нас лубрикатом), далее сделав попытку задать темп своим движениям. С каждым толчком в ладонь становилось труднее удержать их вместе: было до ужаса влажно и скользко. Я отбросил в конец труд себя унимать: казалось, эти стыдные и до боли вольные выпячивания задницы наверх и обратно видели все, хотя в комнате были лишь мы вдвоём. Жар накатывал с последующим в ту же секунду морозом по коже. Я был раздавлен и подавлен слишком сильно без моего на то согласия. В этот раз я хотел позволить сделать такое с собой. Казалось, Глеб и близко не переживает весь спектр эмоций, кипевший внутри меня. В другом случае он просто специально обращался со мной так нежно, как только мог. Его ладони поглаживали мою шею, цеплялись за неё, далее переходя на спину. Прикоснись к моим ногам, к моим бёдрам. Я так хочу тепла, я хочу умереть от теплового удара прямо на тебе. Я так хочу быть с кем-то настоящим, живым. Теперь жалко выглядел я, пытаясь утолить голод по человеческому теплу путем жёсткого и грубого трения плоти о чужую плоть. От этой мысли я достиг пика, и горячие капли брызнули на превосходный живот лежащего подо мной мужчины. Я молился, я очень хотел, чтоб Глеб возмутился. Хотел, чтоб он сжал в руке мои волосы, сказав: "Что ты натворил? Просто посмотри на это! Не хочешь убрать за собой?" Я бы послушно наклонился к его туловищу и провел влажный след от пупка до груди. Я бы ощущал давление и тяжесть его руки на голове. Я бы смог быть слабым и уязвимым для него. Только для него. С моего разрешения. Но он не возмутился. Отдышался и прильнул своим лицом к моему. Показалось, что мы не могли отпустить друг друга вечность.