Тебя тоже не зовут на вечеринки?

Тем вечером Джонатану было некуда себя деть. Уилл, как обычно, остался с ночевкой у Майка – дома маленький искатель приключений появлялся теперь заметно реже, а Джонатан только и рад был, что у младшего брата, в отличие от него самого, были хорошие друзья; Джойс снова задерживалась на работе. Джонатан должен был пойти в кино с Нэнси, внезапно позвавшей его на «какой-то фильм, не помню названия, но там какой-то ужастик». Но в последний момент она поменяла планы, и, извинившись, сказала, что должна быть с Барб на вечеринке Стива. А на ту самую школьную вечеринку, которая уже вовсю гремела в доме Харрингтона – едва не треснувшего, вместив в себя всю школу – Джонатана не позвали. Его, как правило, ни на какие вечеринки не звали. А он только и рад был этому. Для Джонатана не было ничего хуже большого и шумного скопления людей, тратящих свое время непонятно на что. Поэтому бесцельному увеселению и «групповому пьянству» он предпочел одинокую прогулку с фотоаппаратом и такую же одинокую поездку в кино. Фотография была одной из немногих привязанностей и страстей Джонатана, и к своему увлечению он относился с особым трепетом. Возможность запечатлеть, сохранить и продлить момент, сохранить образ чего-то или кого-то любимого Джонатан находил потрясающим. Он любил наблюдать, любил замечать мелочи, за которые не цеплялся беглый взгляд всех остальных. Джонатан был наблюдателем, по-своему ценившим жизнь, поэтому в его сумке всегда покоилась фотокамера. На свои поздние прогулки, которые можно было назвать и фотоохотой, Джонатан брал старый отцовский автомобиль. Иногда, садясь на водительское сидение и обхватывая пальцами поцарапанный дерматин руля, он чувствовал, как его точно так же обхватывали болезненные воспоминания о старшем Байерсе. Но Джонатан старался об этом не думать – всякий раз прихватывал с собой пару кассет и включал магнитолу. Музыка была вторым любимым увлечением Джонатана – универсальным средством от всего, особенно от плохих воспоминаний и хандры. И, подобно фотографии, песни умели хранить момент. И возрождать его всякий раз, когда слушаешь памятную композицию. Музыка лучше любого языка умела передать чувства и настроение. За это Джонатан так ее ценил. Объятый вечерне-ночными сумерками Хокинс заглядывал в замызганные стекла автомобиля. Кое-где перегорали уличные фонари, теплый желтый свет из квадратиков жилых домов свидетельствовал о далеком, отчужденном домашнем уюте. Джонатан думал о том, чтобы остановиться где-нибудь у дома Харрингтонов и притаиться с объективом где-нибудь за толстым деревом или кучей листьев – если после сеанса останется время до возвращения Джойс домой. Джонатан иногда упрекал себя в том, что уже становится похож на маньяка, а его увлечение – странностью, переходящей в разряд «жутковатых», но всерьез так не считал. Джонатану не нравилось тесно или долго общаться с людьми, но нравилось за ними наблюдать. Так он определил, что среди всеобщей массы поголовно бестолковых и однообразных учеников старшей школы Хокинса встречались и вызывавшие интерес персонажи. К примеру, чудак по прозвищу Джагхед. Интересно, его тоже никогда не приглашают на вечеринки?.. Джагхед Джонс перевелся в старшую школу Хокинса в прошлом году – никто так и не разузнал откуда. Джонс сразу заработал славу нелюдимого чудака – ходил в старой заношенной одежде, разговаривал и знакомился неохотно, все время писал что-то в толстой черной тетради с потрепанными краями. Зачастую ходил угрюмым и не вписывался ни в какую компанию. Работал в кинотеатре под открытым небом, а все время, которое проводил не в школе и проекционной будке – а такового было очень мало – коротал в забегаловке у бензоколонки со своей тетрадью. Или в таком же одиночестве, как и Джонатан. Джагхед никогда не отрицал своей вопиющей непохожести на других – он сам чуть ли не с гордостью называл себя странным. Поначалу его задирали и открыто недолюбливали, но вскоре эта забава компании задир во главе со Стивом Харрингтоном наскучила – на любые выпады Джагхед реагировал примерно никак, а в особо тяжелых случаях угрюмо отвечал парой фраз и молча куда-нибудь уходил. Вскоре все оставили Джонса в покое, записав его в ряды неудачников со странностями, к Джонатану. И только один Джонатан, как и был молчаливым наблюдателем за новым чудаком Джонсом, так им и остался. Он приметил Джагхеда сразу, как, впрочем, и сам не ускользнул от наблюдательности Джонса. Двух чудаков-аутсайдеров одной маленькой школе в захолустном городке Индианы было многовато – неудивительно, что они сразу заметили друг друга. Как неудивительным было и то, что их «заметили» ограничивалось тем, что они просто знали о существовании друг друга, сидели на уроках в одном классе и изредка сталкивались в коридоре, даже не пытаясь завести дружбу. Они были одинаково странными. Изображение Джонатана должно было красоваться в толковом словаре напротив понятия «нелюдимость», а лицо Джагхеда дополнило бы пояснения к «чудаку» и «странному». Джонатан был доволен своим одиночеством и предпочитал общество фотоаппарата, любимых кассет и младшего брата, а Джагхед скрашивал свое одиночество толстой тетрадью и огрызком карандаша. Все текло своим чередом – никто не нарушал спокойствие и уединение другого, по себе зная, что не стоит этого делать. И, наверное, не нужно было. Поэтому Джонатан ограничился наблюдениями от случая к случаю и парой снимков одноклассников, на которых случайно засветился и силуэт Джонса, а Джагхед не решался тревожить одиночество Байерса, только и поглядывая на него из-за угла тетрадки. Джонатан проезжал старый кинотеатр, и, вспомнив про отменившееся приглашение Нэнси, невесело вздохнул. Получать отказы не всегда нравилось даже самым заядлым аутсайдерам. Рассмотрев афиши, Джонатан увидел, что сегодня показывали «Зловещих мертвецов» – один из его любимых фильмов. У него даже была с ним кассета, сейчас безвозвратно утерянная. К счастью Джонатана, в Хокинском кинотеатре под открытым небом часто крутили старые фильмы. – Один билет, пожалуйста, – негромко произнес Джонатан, оперевшись на локоть и немного высунувшись из окна автомобиля. – Тебя тоже не зовут на вечеринки? – с усмешкой то ли спросил, то ли сделал вывод Джагхед. Джонатан успел заметить, что из-за отсвета экрана около ямочек на щеках залегли глубокие тени, а серые глаза поблескивали в темноте. – Ага, – он рассеянно кивнул, опустив взгляд. Взял протянутую полоску тонкого картона, почувствовав тепло пальцев Джагхеда на другом конце билета. – Любишь ужастики? – спросил он, задержав пальцы на пару секунд. Манера спрашивать у Джонса была какая-то своя, индивидуальная – джонсовская. С легкой усмешкой и небрежностью; будто он не хотел выдавать, что его в самом деле интересует то, о чем спрашивал. И эта незначительная деталь тоже не ускользнула от внимания Джонатана. – Вроде того, – ответил Джонатан. Забирая билет, чуть смял его кончиками пальцев. – Приятного просмотра, – и Джагхед отвернулся к другому посетителю. А мысленно добавил в свою воображаемую анкету Джонатана Байерса еще несколько строчек. «Любит ужастики и ночные прогулки в одиночестве, не получает приглашения на вечеринки, и, видимо, почти такой же странный, как я». – Спасибо, – Джонатан слегка улыбнулся. Это был самый длинный разговор с Джонсом за последнюю пару месяцев. Кинотеатр оказался полупустым – перед экраном припарковано около десятка машин, и еще несколько парочек расположились поодаль, расстелив на траве пледы. Джонатан подумал, что это жутко банальное свидание – темным вечером пойти на последний сеанс в кино, на обязательно страшный фильм ужасов, и сидеть вдвоем подальше ото всех. С напряжением следить за событиями на экране и чувствовать страх сидящей рядом с тобой девчонки, когда она, испугавшись очередного ожившего трупа, хватает тебя за руку или прижимается всем телом. Интересно, все девчонки были такими трусихами, или только притворялись? Но и им самим, и их кавалерам почему-то нравилось – парни думали, что их девчонкам действительно страшно, а девчонкам нравилось, когда их успокаивали. Один раз, в восьмом классе Джонатан водил одну девчонку в кино – фильм он совсем не помнил, так как все время картины думал, что ему делать с дрожавшей от страха подружкой. Он не мог понять, что в этом всем такого занятного – это же только отвлекает от фильма. И почему нельзя просто сидеть с девчонкой и вдвоем смотреть на всякую нечисть и отважных героев, которые эту самую нечисть отправляют туда, откуда она выползла? Это ведь было бы гораздо увлекательнее, чем слушать полные ужаса вздохи. Джонатан потягивал кока-колу из стеклянной бутылки, сидя на капоте отцовского автомобиля. В нескольких метрах от Джонатана, привалившись спиной к проекционной будке, сидел Джагхед, устроившись прямо на траве. Заострив внимания на экране, он поедал хот-дог, запивая его такой же кока-колой из такой же стеклянной бутылки. Фотопленка пополнилась парой украдкой сделанных снимков парочек, обнявшихся от холода. Каждый раз, незаметно доставая камеру, Джонатан, сам того не замечая, старался поймать в кадр и Джагхеда. Хоть размытый силуэт, хоть острый локоть и лоскут куртки в углу снимка. Джонс ведь, на самом деле, был куда интереснее самозабвенных парочек. «И, может быть, даже интереснее, чем фильм», – пронеслось в мыслях у Джонатана. Фильм заканчивался; на финальных титрах немногочисленные зрители начинали расходиться. Садились обратно в машины, заводили моторы и выезжали на дорогу; парочки отряхивали и складывали пледы, пряча в опустевшие корзинки из-под бутербродов. Джонатан спрыгнул с капота, собираясь уже возвращаться домой, но остановился. Зачем-то решил подождать, пока уйдет Джагхед. Он не собирался следовать за ним, не сразу подумал о том, чтобы достать фотоаппарат – совсем ничего подобного. Почему-то просто хотел увидеть как Джонс, сгорбившись и немного шаркая заношенными кедами, выйдет из проекционной будки, и, поправив на плече залатанную сумку, пойдет в неизвестном направлении – никто из школы так и не узнал, где он живет. После занятий он никогда не шел домой – каждый день он работал в кинотеатре до поздней ночи. По школе ходили слухи, что Джонс и вовсе бездомный – даже похож был. Джонатан не воспринимал всерьез ничего из того, о чем судачили одноклассники, в том числе и слухи о новеньком. Джагхед встал с травы, отряхнул джинсы и кинул обертку от хот-дога в урну, предварительно скомкав ее. Кинул взгляд в сторону Джонатана – почти настороженный. «Какого черта Байерс здесь забыл так поздно?» – подумал он, скрывшись в проекционной будке. В комнатке два на два метра спать было трудно и порой невыносимо – по утрам спина и шея болели нещадно, а выспаться было чем-то на грани возможности; из-за этого лицо Джонса и украшали синяки под глазами. А вдобавок ко всему, близился ноябрь, и в будке становилось все холоднее, сквозь щели шириной в палец ветер продувал каморку насквозь. Но Джагхед натягивал воротник повыше, сцеплял зубы и терпел. Домой он все равно не вернется. Только если отец… он помотал головой. Нет. Это не казалось возможным. Джагхед выключил свет, подложил под голову полупустую сумку и лег на пол, подтянув колени к груди – иначе места не хватало и приходилось упираться пятками в противоположную стену. Джонс бы многое отдал за то, чтобы в полный рост растянуться на теплой кровати. Он думал о том, как скопит денег на билеты и уедет в Толедо, к маме, и к Джеллибин – он по ним жутко скучал. Иногда Джагхед утешал себя тем, что еще немного, и он насобирает достаточно, сядет на автобус и уедет отсюда. И будет ему и нормальная кровать, и теплый плед, и дом, и семья – вместо отцовских бутылок вдоль стен и грызущего изнутри одиночества. Да только вот он ни разу за все время в Хокинсе не звонил маме – не мог решиться, не мог найти в себе смелости. Оставшись с отцом, Джагхед сам себе казался предателем. Но с другой стороны – что ему было еще делать? Отца нельзя было бросить, каким бы мерзавцем он ни был. Джонс глубоко вздохнул, заставив себя закрыть глаза. И ровно через секунду их открыл. Сон ни в какую не шел. Помимо того, что было слишком холодно, чтобы спать, сон вытесняли воспоминания и невеселые мысли о семье, а их, в свою очередь, плавно и незаметно вытеснял Байерс. Байерс, за которым он наблюдал во время сеанса, строя догадки, почему же он пришел на фильм один. Наверное, та одноклассница, с которой его видели, предпочла вечеринку Харрингтона?.. Джагхед поднялся на локтях и вытянул шею, посмотрев в окно. Машина Джонатана все так же стояла неподалеку от импровизированной ночлежки Джагхеда, около деревьев – даже ничем не прикрытая. Джонс нахмурился, сев на полу. «Все-таки этот Байерс не «почти такой же странный, как я» – он меня обошел». Наплевав на попытки заснуть, Джагхед встал на ноги и вышел наружу. Джонатан стоял, привалившись поясницей к капоту и не знал, что на него нашло, и откуда была такая необходимость подстерегать Джагхеда. Внутри он посмеялся над собой. «Ну, нет, Джонатан Байерс, ты и вправду становишься все больше похож на сталкера и маньяка». Мысленно еще раз признав свое поведение еще более странным, чем обычно, он потянулся к ручке на дверце автомобиля, чтобы сесть на водительское сидение и просто поехать домой. Как вдруг увидел в окне проекционной будки силуэт Джонса. Немного повозившись, силуэт опустился ниже уровня окна и выключил свет, при этом не выходя наружу. Не вышел он ни через минуту, ни через пять. Джонатан нахмурился. Неужели Джагхед собирался заночевать в проекционной будке, где и не развернешься толком, чего уж говорить о попытках спать? Тем более в конце октября, когда по ночам становилось уже по-настоящему холодно. Выходит, слухи о бездомности Джонса были правдой? Если все именно так, то он жутко странный – намного больше, чем сам Джонатан. Свет в окне так и не зажегся, а Джагхед, кажется, так и не вышел наружу. Джонатан все думал о том, почему же Джонс предпочитал тесную будку нормальной постели, как спохватился – а с чего ему вообще есть дело до этого? Снова обозвав себя маньяком, он надавил на ручку, открывая дверцу. Сейчас он просто уедет домой и забудет об этом. – Шпионишь за мной? Джагхед стоял напротив с невозмутимым видом, а его «джонсовская» интонация была точно такой же, как парой часов ранее у билетной кассы. Джонатан вздрогнул, едва не подскочив на месте. Осторожно обернулся. – Н-нет… я… – Джонатан растерялся. Он готов был сгореть от стыда прямо на месте от того, как глупо он попался. Дурак! Правда, что на него нашло? – А… ты что здесь делаешь? Почему домой не идешь? Слова давались Джонатану с огромным трудом. Кажется, сменив тему, он кое-как смог выкрутиться. Но менее стыдно от этого не стало – не хватало еще покраснеть перед Джонсом; от этого ведь еще больше стыдно станет. Джонатан считал себя социально-неуклюжим, но такое яркое смущение перед Джагхедом он бы вряд ли счел для себя нормальным. – Я здесь спать собрался. Можно считать, я живу здесь, – как ни в чем не бывало, ответил Джагхед. Джонатан удивленно посмотрел на него, вскинув брови. – Ты… очень странный, – очевиднее было только сказать, что ночью темно. – Почему ты просто не пойдешь домой? Джагхед замялся. Невинный, резонный вопрос. Да только вот задают его Джонсу в первый раз. И он не сразу нашелся с ответом. Решил сказать, как есть. – Не могу. Отец опять напьется и устроит погром, а я не хочу в этом участвовать. Так что лучше снова переночую здесь. Джонатан опустил глаза – выходит, у них обоих не заладилось с отцами. Еще один пункт в копилку их схожестей. Джонса даже жалко стало. Но найти подходящих слов Джонатан не смог – он не знал, как вести себя в таких ситуациях. И как разговаривать с людьми в принципе. – Понятно, – неуверенно выдал он. Получилось как-то черство. Тронув лицо Джагхеда сочувственным взглядом, спросил: – И не холодно? Осень же… – Холодно. Но лучше уж так, чем… – Джагхед не договорил, но Джонатан его понял. Замялся, прикусив губу изнутри. Поддерживать диалог – не его конек. Неожиданно для себя он предложил: – Если тебе и правда некуда идти, ты бы мог… остаться у меня. Дома никого, – «дома только мама, но она спит крепким сном, и если осторожно пролезть через окно, а потом, рано утром, до того, как она проснется, уйти, то она ничего не заметит» – про себя добавил Джонатан. – Или можешь переночевать в машине. Такая себе альтернатива, но все же лучше чем эта каморка, – Джонатан неловко улыбнулся. На секунду проскочила мысль, что было бы здорово, если бы Джагхед отказался; неловкость бы замялась. Но Джонатану, в самом деле, хотелось помочь. Может быть, далеко не другу, но кому-то отдаленно приближенному к этому понятию. – Я не откажусь, – Джагхед усмехнулся, а Джонатан подметил, что еще ни у кого не видел похожей усмешки. Она, как и «джонсовская» интонация, была индивидуальна. Как, пожалуй, и все остальное в Джагхеде. – Спасибо. – Он слабо улыбнулся. Тени уже по-другому падали на ямочки на щеках. Джонс растянулся на заднем сидении, лег на спину, сквозь стекло глядя на беззвездное небо с блеклым проблеском тонкого месяца. В салоне машины было намного теплее, чем в проекционной будке. Джонатан занял свое место на водительском сидении. Откинулся на спинку и повернулся так, чтобы видеть Джагхеда. – У меня… тоже с отцом не все гладко, – негромко сказал Джонатан. Он ненавидел поднимать эту тему. Но с Джагхедом хотелось немного поделиться – он ведь поймет. Раньше Джонатан не мог ни про кого сказать «он точно поймет меня», поэтому и не делился ни воспоминаниями, ни мыслями. Джонатан и не нуждался в понимании. Или думал, что не нуждается. – И что же твой натворил? – не без интереса спросил Джагхед, приподнявшись на локтях и направив взгляд на Джонатана. Тот вздохнул и повернулся к лобовому стеклу. Теперь он видел Джагхеда только краем глаза – ему было сложнее говорить, когда на него смотрели в упор. – Бросил нас. Меня, маму, Уилла, – глухо ответил Джонатан. Это было так давно, что разговоры об этом не причиняли боли – разве что где-то в глубине зрела напрасная, задавленная обида в окраске утихшей злости. – Он был самым настоящим говнюком, которому не стоило заводить семью. Может, даже лучше, что так вышло. Для Уилла. Отец если и пытался быть для меня отцом, то Уилла он не любил совсем. Джонатан опустил взгляд на ладонь, которой сжимал в кулак ткань затертых джинсов. Джагхед повернулся на бок, опираясь головой на согнутую в локте руку. Устроился так, чтобы видеть Джонатана. – У меня младшая сестренка есть, Джеллибин. Она осталась с мамой, в Толедо, а я переехал сюда с отцом, – «и я очень скучаю по ним», хотел было добавить Джонс, но сглотнул свое одиночество вместе с этой фразой. – Отцы, которые забывают о том, что они отцы – это… печально. – Да, – тихо согласился Джонатан. Наступила тишина, наполненная неловкостью, но больше – пониманием. Наверное, двум чудакам со схожими странностями не нужно было много слов, чтобы понять друг друга. И тишина между ними не должна быть такой же неловкой, как между другими людьми. – Ты не против музыки? – с тронутой остатками неловкости улыбкой спросил Джонатан. – Нет, – Джагхед даже оживился. Джонатан полез в бардачок за кассетами. – Тебе нравятся «The Clash»? – он достал одну. – Никогда их не слышал, – ответил Джагхед. Джонатан вполне себе искренне удивился, привычно вскинув брови. – Чувак, да ты многое упустил, – оживился Джонатан, всунув кассету в магнитолу. Салон заполнили звуки громких гитарных рифов и хриплых голосов. – Я как-то ставил Уиллу. Ему понравилось. Джагхед все так же лежал на заднем сидении, подложив руки под голову. Немного хмурясь, слушал музыку, пытаясь разобрать слова песни. – Мне остаться или уйти сейчас? Если я уйду, будут проблемы, а если останусь – будут вдвойне, – пробормотал он себе под нос строчки припева. – Оставайся, – Джонатан услышал, и, неуверенно улыбнувшись, ответил. Джагхед улыбнулся в ответ; показались ямочки на щеках. Немного отведя взгляд в сторону, он наткнулся на сумку, которая покоилась на пассажирском сидении; из-под ткани торчали углы чего-то прямоугольного и большого. – А что у тебя в сумке? – внезапно спросил он, снова приподнявшись на локтях. Джонатан провел рукой по плотной ткани и тем самым углам. – Фотоаппарат, – ответил он. – Любишь фотографировать? – Джонатан кивнул. – Я видел тебя с камерой пару раз. Ну, за школой. Ты выглядел таким… увлеченным. Будто ничего больше не существовало – только ты и камера. И то, что ты фотографировал. Байерс неловко и смущенно улыбнулся, опустив взгляд на носки затоптанных кед. – Ты выглядишь так же, когда что-то там пишешь в своей тетрадке, – не сразу нашелся с ответом он. Увлеченности Джагхеда можно позавидовать – он шуршал карандашом по бумаге везде, где бы ни был. В школе, после школы, иногда – в проекционной будке, сгорбившись и держа тетрадь на весу. – Я хочу стать писателем, – с нотками мечтательности сказал Джонс. Джонатан недоверчиво посмотрел на него, мол, шутишь что ли? – Когда-нибудь я напишу роман. А пока я хожу везде со своим «бортовым журналом» и записываю, все, что происходит вокруг. Пишу обо всем и везде – не могу не писать, как некоторые не могут не разговаривать. Было бы здорово написать роман о реальных событиях, но в Хокинсе ничего не происходит, – он вздохнул. – Звучит здорово, – ответил Джонатан. Он слушал Джагхеда, не обращая внимания на любимую песню, звучавшую в салоне, и ему было интересно все, о чем мог рассказать ему Джонс. Но он не всегда мог выразить интерес в словах. – А еще я напишу про тебя, – Джагхед повернул голову набок так, чтобы смотреть Джонатану в лицо. Байерс удивился и снова отвел взгляд, по привычке избегая зрительного контакта. Он совсем не знал, что ответить и как отреагировать. Он сжал в кулаке ткань джинсов. Внутри отчего-то стало тепло – ведь просто так такое не говорят. Значит, Джонс находил его интересным, достойным особого места в его мыслях и в его тетради. Джонатан сразу понял, что писательство было для Джагхеда чем-то таким же сокровенным, как для него самого – фотография. Уголки губ Байерса приподнялись в улыбку. – Ты серьезно? Но… почему я? Разве я чем-то… интересен? По-моему, просто нелюдимый чудак, – пробормотал он. – Именно это мне и… нравится. Да, нравится, – увереннее добавил Джонс, рассматривая реакцию Джонатана. В тот момент он находил его очаровательным. – Все вокруг такие скучные – ходят на вечеринки, перетирают сплетни о том, кто с кем переспал, ведь заняться им больше нечем. А ты… такой же чудак, как и я, – усмехнулся Джагхед. – Хоть кто-то не считает это чем-то ненормальным, – Джонатан снова улыбнулся; улыбки у этого Джонса были донельзя заразительными. Кассета закончилась, и в салоне снова воцарилась тишина. Такая же спокойно-уютная, но будто с чем-то не озвученным. Недосказанным. И, не смотря на это, Джонатану было комфортно и спокойно с Джагхедом. Не нужно было срочно искать дурацкую тему для дурацкого разговора, чтобы не провисало дурацких пауз; и не нужно было из-за этого нервничать. Он не помнил, чтобы испытывал такое спокойствие с кем-либо еще. «Встретились два одиночества», или как там обычно говорили? – Джонатан, – внезапно позвал Джагхед. – Да? – Байерс повернулся назад, прижавшись щекой к спинке сидения, чтобы лучше видеть Джонса. Он и сам не заметил, что перестал так сильно избегать зрительного контакта с ним. – Что ты чувствуешь, когда фотографируешь? – так же неожиданно спросил Джагхед. Джонатан потратил несколько секунд на то, чтобы собраться и рассказать о продлении моментов, о памяти, которую можно пощупать и о том, что так можно показать другим свои воспоминания и то, как ты видишь мир. – Я чувствую, будто ловлю момент, или воспоминание, в сачок, как бабочку, – он говорил о своих увлечениях в первый раз, поэтому то и дело запинался, и во время неловких пауз разглядывал пол автомобиля. Джонс внимательно слушал с огоньками в глазах. – И ты можешь потом вернуться к нему. Или просто запечатлеть на пленке то, как ты видишь мир – ведь никто другой не видит его так, как видишь ты. И Джонатан все продолжал говорить, через каждую пару предложений поглядывая на Джагхеда. То ли из-за того, что не мог поверить в то, что кому-то действительно может быть интересно слушать о его увлечениях; то ли из-за того, что ему нравилось смотреть на блеск в заинтересованных глазах Джонса, то ли просто нравилось смотреть на Джонса. – Я чувствую то же самое, когда пишу, – глядя то ли в потолок, то ли в сторону Джонатана, произнес Джагхед. – Все мои воспоминания, вся моя жизнь в растертом карандаше под черной обложкой, – с налетом драматичности добавил он. – Мне нравится докапываться до сути вещей, вести монолог с самим собой, мыслить и увековечивать свои мысли, даже если они никому, кроме меня не будут интересны. «А мне были бы до жути интересны», – подумал Джонатан. Джонс все продолжал говорить, размышлять вслух – ему, как и Джонатану, было не с кем поделиться своими мыслями. Кроме, конечно тетради – но у тетради нет ни ушей, чтобы услышать его, ни разума, чтобы ответить чем-то на его монолог. А Джонатан с искренним интересом хватал каждое слово, и Джагхед подумал, что не хочет так говорить с кем-нибудь другим. Тем временем Джонатан, время от времени отвечая на фразы и риторические вопросы Джагхеда, пользовался ночной темнотой и разглядывал своего собеседника. Ловил каждый его жест руками, когда он говорил эмоционально, не пропускал ни одного беглого взгляда, скользнувшего по нему, следил за движением его губ. Даже в темноте, к которой глаза привыкли кое-как, Джонатан рассмотрел, что темные вихры, выбивающиеся из-под шапки, которую Джонс никогда не снимал, вьются на концах; глаза были какого-то светлого цвета – наверное, серого; а на нижней губе красовались небольшие ранки – такие бывают, когда сдираешь подсохшую кожицу. Джонатан поймал себя на мысли о том, что хотел бы запомнить каждую деталь этого вечера – от «Зловещих мертвецов» на большом экране до блеска в глазах Джонса. Особенно блеск в глазах Джонса. – Джагхед, – начал было Джонатан, но тут же осекся. И понял, что уже поздно – он сказал вслух и теперь нужно закончить. – Можно… сфотографировать тебя? Байерс неловко замолчал. Не перегнул ли он палку? Не слишком ли странное предложение? Если Джонс откажется, то это определенно станет самым неловким моментом за всю жизнь. Джонс лишь слегка удивился, не показывая никаких признаков недовольства или несогласия. – Но здесь же темно… – Да это ерунда, – оборвал его Джонатан. Джагхед улыбнулся. – Это такая месть за то, что я сказал, что хочу про тебя написать? – Типа того, – со смешком ответил Байерс. Это звучало, как согласие. Мелко подрагивавшими пальцами он потянулся к сумке, достал фотоаппарат, сдерживая улыбку. Бережно протер объектив рукавом рубашки, поудобнее перехватив камеру. – Мне как-нибудь позировать? – спросил Джонс. – Нет, нет. Просто лежи, как сейчас, – Джонатан почти не чувствовал неловкости ситуации. Чувствовал только то, что когда он взял в руки фотоаппарат, момент стал еще более личным, чем был до этого с разговорами про отцов, странности, мысли и любимые увлечения. И, что было удивительнее всего, Джонатану это нравилось. Внутри было тепло; он чувствовал что-то новое, неизведанное до сих пор. На этот вечер одиночество потеснилось, затаившись где-то в темном углу грудной клетки. Джонатан, стоя на колене между водительским и пассажирским сидениями, балансировал и немного нависал над растянувшимся на старом дерматине Джагхедом. Он был так близко, что Байерс слышал его дыхание и чувствовал запах кока-колы и пыли из проекционной будки. От этого начинали подрагивать вцепившиеся в камеру пальцы. – Слушай, – снова начал Джонатан, удивившись своей сегодняшней разговорчивости и инициативности, – хочешь, пойдем завтра вместе проявлять фотографии?.. А потом мы могли бы… ну, зайти куда-нибудь. Он поднял глаза на Джонса, отчего-то с особым волнением ожидая ответа. Джагхед приподнялся на локте. – Это звучит как приглашение на свидание, – подмигнул он, коротко рассмеявшись. Джонатан слегка покраснел, пробормотав «да ничего подобного». Джагхеду это подняло настроение куда больше, чем его не особо уместная шутка. И в этот момент Джонатан тоже был очаровательным. – А знаешь, давай, – ответил Джонс.