Всякая всячина

Огни в тумане

Сначала взять плафон, вымыть и досуха вытереть тонкое стекло мягкой тряпочкой, чтобы не осталось ни одной капельки, иначе оно может лопнуть. Затем налить керосин в ёмкость и опустить фитиль, аккуратно собрав лампу. Еще раз проверить ровно ли коптит фитиль. Повторить тоже самое с другой лампой. Не спешить, солнце ещё не село, и туман не вышел из своего убежища. Сто шагов по заросшей дороге, еще двадцать через старую гать высохшего болота. Вот и мой столб. Зацепить ручку багром и, встав на цыпочки, повесить лампу на крючок. Пятнадцать шагов налево и ещё один огонек для заблудшего путника. С каждым разом всё труднее — сил всё меньше. Слабею, но всё ещё надеюсь, что на мои огни забредёт кто-нибудь. Кто-нибудь вкусный.

Старинный парк

Там за стеклом — листопад. Золотые и оранжевые блестки, изображающие листья, сначала взмывают вверх, закручиваясь в блестящий вихрь, а потом медленно оседают вниз. Золотые падают быстрее, наверное потому, что тяжелее. Золото ведь тяжёлое, Джон знает об этом и снова трясет шар. В маленьком круглом мирке есть парк: три дерева, пруд, затянутый ряской и старая облезлая скамейка. Деревья там очень высокие (ива, береза и клен), а вода в пруду такая чёрная, что становится ясно: его давно никто не чистил. Золотой мир иногда протекает странной бесцветной жидкостью, и Джон тревожится, как бы в этой замкнутой вселенной не наступила зима. Он ненавидит зиму, когда прилетают холодные кусачие снежинки, всё становится мёртвым — белым и одинаковым. Вокруг него и так вечная зима: белые стены, белоснежная, хрустящая крахмальными простынями кровать, матово-белые таблетки в прозрачном холодном стакане, доктор в неизменном халате цвета муки. Белый цвет — цвет смерти, в нём нет жизни, он бесплодный. Поэтому Джон снова встряхивает свой волшебный шар со старинным парком внутри, ему нужны краски, цвета, пусть и умирающие цвета осени. Пока за хрупкой сферой кружат листья, он ещё помнит о том, что мир состоит не только из белого. Пока кружат листья.

Тропа духов

Семён вбежал в магазин за двадцать минут до наступления часа икс. Времени было еще ого-го, вагон и маленькая тележка. Можно и ассортимент изучить и закуску взять и даже купить, что-нибудь у кассира по акции в качестве комплимента и в честь … какой сегодня день-то? Семён задумчиво причмокнул губами, пытаясь сориентироваться в датах — среда? Нет по средам воздушная тревога, а сегодня с утра было тихо. Вторник — да вроде был совсем недавно. Значит-четверг! Прекрасный день, чтобы выпить. — На четвертый день создал Господь светила небесные, чтобы светили они человеку денно и нощно, — оповестил Семён пивные ряды. — Нет, но ради светил пиво пить никак нельзя. Он оглянулся в поисках поддержки, но алкогольный закуток был непривычно пуст и тих. Время поджимало, и Семён, крякнув в предвкушении, ринулся к водочным полкам. Опытный глаз сразу выцепил новинку среди привычных этикеток. «Тропа Духов». Семён покрутил бутылку в руке. Стекло было дымчато-серое, но жидкость внутри просматривалась хорошо. Он перевернул сосуд, встряхнул, запуская зелёного змия, проверяя подлинность напитка своим дедовским способом, и удовлетворенно хмыкнул, наблюдая положенное роение пузырьков за стеклом. — Лучше «дорогу» возьмите по акции, — попыталась переубедить Семёна кассирша, — проверенная, никто не травился никогда. А это новая и дорогая, кто её знает-то? — Ну что вы, Любочка, — заволновался Семён. Его всегда удручало то, что окружающие плохо чувствовали прекрасный момент и дух праздника, который всегда искрился в воздухе — стоит только приглядеться, да прислушаться. — «Зимняя дорога» на то и зимняя, что её надо пить, когда зима наступит, и чтобы фонари светились и снег так тихо-онечко падал хлопьями, будто пух. А сейчас-то что? Октябрь, листья жёлтые, красные, воздух ещё прозрачен и чист и пахнет, как? — Как? — Любочка завороженно смотрела на постоянного покупателя. — Увяданием, пахнет он загадкой, грустью и расставанием. Засыпает природа-то, умирает до весны. И человек, — тут Семён потыкал себя пальцем в грудь, как представителя человечества, — он чувствует это и хандрит, сплин у него приключается всякий, уныние. — Так и взяли бы вон, — Люба мотнула густой челкой, — «Лейся песня» и название самое такое, ну, весёлое. — Что вы, что вы, — замахал руками Семён, зажав купюры в кулаке, — это летом песню-то надо брать, а сейчас день у нас четвёртый и дух в нас, — тут заскорузлый семёновский палец обвел и кассира, и тушёнку с желтым ценником, и задорные чупа-чупсы, торчащие из коробки, и охранника, скучающего у монитора. — И Дух в нас хочет носиться над водою и сотворять светила! Сунув водку в карман, Семен величаво откланялся и не спеша вышел из магазина. — Почему четвёртое-то? — Люба окликнула охранника. — Сегодня ж седьмое, у президента день рождения, по телеку утром говорили. — Нет повода не выпить, — зевнул охранник. Он уже считал минуты до закрытия. Семен шёл домой, листья тихо шуршали под ногами, духи ждали на тропе одинокого путника.

Червивое яблоко

Такое чудо в их деревне случалось раз лет в пятьдесят. Многие умирали, так не увидев этого. Маришке повезло, она воочию увидела то, про что только слышала в пересказе беззубой бабки. Все высыпали на берег реки, побросав ежедневные дела, Маришке пришлось толкаться и нещадно работать локтями, чтобы протиснуться к самой воде. Она успела только одним глазком взглянуть на чудо, как её тут же опять затёрли в задние ряды. Маришка отошла и, присев на взгорок, принялась ждать. Всё то не соберут, что-то и ей останется. Деревенские черпали из реки вёдрами, бабы набирали в подолы, мужики совали за пазуху и в шапки, а они всё не кончались. Уже ближе к вечеру Маришка наконец смогла подойти к воде. Привычная вода серо-голубого цвета и только около камышей плавали два ярко-красных кругляша. Маришка скинула опорки, зашла в воду и, не задумываясь, поплыла. Осенняя вода была такая, что выбивала дух, тело сначала загорелось, а потом онемело от холода, но она все равно достала их. — Бабуся, бабусенька, — Маришка вбежала в избу, больше дрожа от предвкушения, чем от холода, — ты только посмотри, что я принесла! Маришка достала из рукава два яблока и выложила на стол, бабка наклонилась, подслеповато щурясь. — Они и вправду такие, как ты рассказывала, — Маришка тараторила без умолку, спеша поделиться своей радостью, — и много! Воды не видать было, сколько насыпало, и всякие разные: жёлтые, зелёные, розовые, бордовые даже полосатые я видела, их все старосты теща набирала, а ещё белые совсем. Бабка вертела яблочко в руках, нюхала и улыбалась. — Бабусь, а что вот здесь за пятнышко черненькое с боку? — А это к счастью, Маришка, — бабка улыбнулась и обняла худенькую внучку, — червивое яблочко оно к достатку и к радости. Ты его ешь скорее, не смотри. Яблоко на вкус было всем сразу: кисло-сладким, хрустким и обжигающе холодным, сочным, с чуть горчащей шкуркой. А то, что любая радость без печали-червоточины не случается — это Маришка с самого рождения знала.

Путник

Он думал, что придется толкаться и на всякий случай прихватил нож, а нательный крестик снял и держал в руке. В конце-концов христиане, а тем паче благословенные католики, должны проходить первыми, а не ждать пока распределят всех остальных. Долина была пустынна и сумрачна, только далеко впереди небо тускло отсвечивало красным. Ему над было туда. Чёрный крупный песок громко хрустел под новенькими, блестящими сапогами. Он остановился и огляделся — ни души окрест, только сухие похожие на скелеты кусты и небольшие белые камни, разбросанные по земле. Но место было такое, что он сразу заподозрил, что здесь должны водится гнусные твари из тех, кто готов сцапать бессмертную душу, чтобы тут же разорвать её острыми жвалами. Но в Книге и не говорилось, что попасть Туда будет легко. Только праведные души вознесутся в миг, а уж праведником он никогда не был. Ну что ж, верный кольт на боку (спасибо ребятам, не забыли положить) и в путь. Он не боится ни беса, ни демона — никого. Путник идёт, и во всей Долине твари не сыщешь страшнее его.

Сторож кладбища

— Ну, а в целом-то как? — В целом тихо, — Пал Палыч уверенно вышагивал по центральной аллея, показывая новому сторожу территорию. — Не шалит никто? — Ну, контингент у нас тихий, — Палыч махнул рукой в сторону заросших ивняком могил, — кладбище старое, историческое. Подхоранивать можно только родственникам с разрешения, поэтому молодых могил тут считай и нет. Шалить некому. — А вандалы или, может, воры за цветами лазают? — Нет-нет, — Палыч затряс головой, — я ж говорю, кладбище старое, хоронят редко, тут самый бардак — так это по праздникам, да и то от живых. Выпьют за помин души, заснут, а потом шорохаются в сумерках. — А вот там за оградкой, на дороге, полицейские лежачие аж четыре штуки положены — это зачем? — Так я ж говорю, — как маленькому втолковывал Палыч, досадуя за непонятливость сменщика, — кладбище у нас старое, объект культурного наследия между прочим. Тут, — он даже потопал ногой для убедительности, — чумные рвы трехсотлетней давности, а то и больше, церковь тринадцатого века с фресками. Так вот и постояльцы-то наши не рысаки и бегать резво, как молодежь уже не могут. Для того и положили бугры эти, чтобы всем спокойней было, чтобы домой все целенькие возвращались. И водители и покойнички наши. Палыч посмотрел на озадаченное, насупленное лицо кандидата в сторожа, ну ничего-ничего — это до первого полнолуния. — А премия у нас каждый квартал, пятого числа, — надо было подбодрить новичка пока не сбежал, — сто процентов к окладу, без задержек.

Тайна крови

Каждый раз когда дракон слышал слова «в моей крови есть тайна», у него чешуйки на хребте вставали дыбом, а в ноздрях нестерпимо чесалось от вспыхивающих внутри глотки искр возмущенного пламени. Обычно эти слова принцесса произносит в субботу вечером, после первой кружки чая, сдобренной хорошей такой ложкой бренди. Она залезает с ногами в старое кресло, расправляет складки уже порядком обтрёпанной тёмно-синей юбки, оттопыривает кривоватый и не очень стройный мизинец, заводит водянисто-серые глаза к потолку и говорит эту чушь про тайну крови. Дальше она рассказывает о своих знаменитых предках, наделяя их теми качествами, которыми они никогда не обладали при жизни, уж он-то знает. Пьяницы становятся мудрыми правителями, потаскухи — прекрасными королевами, отравительницы превращаются в воительниц, а психи в тихих, безобидных, робких душой людей. Дракон прикрывает глаза и аккуратно выдыхает искры, которые тут же утрачивают жизнь на металле — золото не горит. Кровь не водица, вещает принцесса, и однажды придёт принц и освободит её из лап ужасного дракона. На слове «дракон» она запинается, потому что дракон не так уж и ужасен; он кормит её, беседует с ней и даже иногда катает, посадив на спину между крыльев. Но принято считать, что дракон ужасен, принцесса прекрасна, а принц храбр и отважен. Дракон прикрывает глаза и делает вид, что спит. У её крови, конечно, же есть тайна, но это тайна с отвратительным душком кровосмешения, и хотя дракон ужасен и безжалостен, все-таки он не настолько жесток, чтобы рассказать принцессе тайну её крови, пускай уж лучше ждёт принца и верит в сказки.

Антикварная лавка

Что можно купить в моей лавке? Что угодно! Всё, что когда-либо создавали люди: от костяного рыболовного крючка до первого поцелуя. Да-да, вы не ослышались, до первого поцелуя. Я торгую не только старинными безделушками, что тешат взор и самолюбие владельца, я продаю воспоминания и чувства. В наши времена тотального технологического прогресса, когда люди стали наполовину роботами, когда браки уже не заключаются на небесах, а специальная программа ищет партера наиболее подходящего тебе по ДНК, детей вынашивают искусственные утробы, что больше всего приобретает ценность? Эмоции, чувства, воспоминания. Настоящие, те самые подлинные воспоминания, когда машины заправляли бензином, в морях ещё плавали киты, а солнце было источником жизни, а не сокрушительной радиации. У меня есть всё, ну или почти всё. Рассвет в горах и закат в степи, смех с друзьями и слёзы одиночества, плач новорожденного и вздох умирающего, мурлыканье кошки и прогулка с собакой по осеннему парку. Я продам вам вкус спелой земляники и прохладу мятного чая, стрекот кузнечиков и молчание звёзд, нежность шелка под рукой и шершавую упругость асфальта, пружинящего под кроссовками. А может вы хотите узнать, что такое влюбиться или познать бездну отчаяния, ощутить благость прощения или уверовать в чудо? Всё, что угодно, чтобы вы на миг ощутили себя человеком, у которого есть прошлое. Но я не только продаю, я ещё и покупаю. И, может быть, у вас есть что мне предложить?