Курс потерян

Когда этот зеленый выскочка Тёрнер, слащаво улыбаясь, тянет короткую в своей манерности фразу, чуть покачивая тем самым, джековым, компасом, Катлер каменеет. Сомнений в подлинности вещицы нет никаких - лорд видит знакомые выщербины на краю крышки, чуть более выцветшую на правом боку краску и стертый узел шнурка в чужих пальцах. И от этого хочется выть. Совсем небольшая, потрёпанная шкатулка с намагниченной стрелкой и стертыми водой и солнцем сторонами света сейчас для него откровенно бесполезна. Бесполезна. Не нужна. Как затянувшая со своим появлением на сцене актриса и безбожно сорвавшая этим всю пьесу. Вспыхнувшее мимолетное желание разбить, растоптать в щепки хрупкий инструмент тухнет от фырчаще-булькающего звука сбоку. Дейви Джонс никогда не славился выдержкой и тактом, но сейчас обычно раздражающее поведение древнего капитана как нельзя кстати отвлекает от навязчивых мыслей. На лицо сама по себе, почти безо всякого на то желания, наползает та самая, знаменитая улыбка дельца, но глава Ост-Индской Компании чувствует её... дефектность. Какую-то патологическую неправильность. Это приевшееся движение выбрало именно данный момент, чтобы показать всё полетевшее к морскому дьяволу самообладание своего хозяина. Через приподнятые уголки слегка обветренных губ Катлера Беккета сочится тоска и горькая бессильная ярость. Потому что то, что лорд Беккет желает более всего на свете, сейчас заперто в деревянном ящике длиной в шесть с половиной футов. И этот самый ящик в данный момент переносят на борт "Индевора" одни из немногих солдат Компании, оставленные на "Летучем Голландце" в качестве контроля над его строптивым капитаном. Если верить отчёту Мёрсера, вчера, а точнее, уже час как позавчера на борту "Летучего Голландца" проклятый на вечное рабство матрос "Прихлоп" Билл Тёрнер убил адмирала Джеймса Лоуренса Норрингтона. Заколол обломком обшивки карцера, не подчинившись прямому приказу вернуться на свое место. Потому что адмирал выпустил пленённую команду сингапурской "Императрицы" и дал ей сбежать вместе с её новым капитаном - Элизабет Суон. А сам уходить отказался. Отказался и оказался проткнутым куском полугнилой доски. Катлеру, если честно, достаточно ясен мотив поступка покойного адмирала. Ясен, но менее болезненным оттого он не становится. Хотя в этой боли, как тихонько шепчет внутренний голос, виноват сам Беккет. Любить мужчину, который безнадёжно влюблен в недосягаемую женщину - такая жестокость не пришла бы в голову ни одному известному палачу. Но какая в нём, в этом палаче надобность, если лорд Беккет прекрасно справляется сам с исполнением своего, опять таки, самостоятельно вынесенного приговора?.. Отчаянная тоска, гнев, горечь... Катлеру кажется, что он набит, напичкан до отказа этими эмоциями, колкими, как битое бутылочное стекло. И одно слово, один неверный шаг - и кожа на закрытых французским кружевом запястьях лопнет. Разойдется рваной бахромой, вспыхнет густым алым и вырвавшийся поток аффекта вопьется в окружающих пылающей шрапнелью. Вдох... Выдох... Пальцы незаметно подрагивают от едва улегшихся страстей, а где-то под грудиной внутренности мгновенно обдает отчужденным холодом. Резко, как удар клинком. И неторопливо эта жалящая изморозь перекидывает свою невидимую паутину дальше, растекаясь по всему телу обжигающе-ледяной плёнкой. Сейчас лорд делает вид, что не замечает знакомой шпаги на поросшей моллюсками перевязи Джонса. Закрывает глаза на умалчивание информации про побег пленных. И это намного проще сделать, чем осознать - если он сейчас откроет проклятый компас, стрелка на нем не двинется с места. Просто потому что желать лорду Катлеру Беккету в этом мире нечего.