Мой пушистый целитель

Дождь беспощадно поливает все вокруг, гулко отбивая только ему известные ритмы по всему, что попадется на пути, видно откровенно хреново, легкие кроссовки давно промокли и теперь слишком неприятно липнут к босым ногам, пара, кажется, мелких камешек попали внутрь обуви, и уже дома можно будет найти ранки или как минимум мозоль. Но на все это откровенно плевать. Тошно разве что от потухшей сигареты, что не засоряет легкие дымом. Слабый огонек давно погас, а табак под тонкой бумагой более ни на что негодный, но фильтр по прежнему между потрескавшихся губ. Юнги находит потухшую сигарету похожей на себя. Ни на что не способный без запала, никому не нужный, мокрый, продрогший, но ничего не чувствующий, потому что уже нечем. Просто нечем чувствовать что-либо, хватило эпичных падений в этой жизни, чтобы отбить последние участки когда-то трепещущего жизнью сердца. Различие между сигаретой меж его губ и им самим оставалось лишь одно: Она еще была не брошена всеми. — Гадство! Больше различий нет. Шум от ливня заглушает почти все вокруг, водители в машинах ползут, как черепахи, стараясь не нарваться на себе подобных, пешеходы все давненько разбежались и только изредка можно было заметить бегущих куда-то прохожих, прикрывающихся чем попало. Никто не ожидал сегодня подобного подарка природы, а Юнги же наоборот, будто только эту бурю и ждал. Гром грохочет неожиданно, разливая в груди парня странное тепло. Он так устал от собственных переживаний, метаний и страданий, что сил больше нет никаких, а природа будто гремит за него. Хотелось бы верить, но Юнги уже давно зачерствевший реалист. До дома — небольшой квартирки — остается пара кварталов. Сейчас остается свернуть на более узкую улочку и пройтись почти прямо до одной из трех однотипных многоэтажек. Идти недолго, но Юнги специально еле шевелит ногами. От того столкновение с неожиданным препятствием становится для препятствия не фатальным. Коробка глухо и тихо, едва различимо отзывается от соприкосновения с мыском кроссовка и гнется, кренится вся, как давно обветшалое деревянное здание. Наверное, Юнги даже не заострил бы внимание на мокром куске картона, в любом случае это нормально — тут вокруг куча магазинчиков и кафе, доставка далеко не последнее дело, но буквально на мгновение из-под вымокшего края показывается маленький белый хвостик, и это заставляет парня присесть. Одежда сковывает все тело, джинсы липнут и не дают нормально согнуть ноги, но Юнги плевать хотел, слишком заинтересованно всматриваясь в почти полностью завалившуюся коробку, готовую сложиться пополам. Где-то под ребрами тонко колет, когда парень откидывает картонку и видит жмущегося в угол зверька. Это не котенок и не щенок, Юнги понятно сразу, но понять кто же именно получается только подхватив мокрую тушку на руки. Даже с грязью на шерстке очаровательный зверек вертится в руках, тычась рыжеватой с белой полосочкой от носика до макушки мордочкой в запястья Юнги, словно пытаясь отыскать тепло, но следом поднимает свои маленькие черные глазки на парня и будто оценивающе смотрит на того, пока тот приходит в себя. Если бы Юнги знал сейчас, что эта маленькая морская свинка на самом деле далеко не такой уж и маленький двадцатиоднолетний парень, что в плечах мог бы посоревноваться с Мином, то Юн вряд ли бы так охотно прижимал того к своей груди, как минимум потому что он не извращенец, чтобы прижимать к себе, пусть и волосатых, но голых человеко-свинок. Юнги по натуре добрый, просто жизнь заставила покрыться толстой корой черствости к окружающему миру, так что этому маленькому дрожащему комочку он отказать в помощи не в силах. Ведь он ни в чем не виноват. Укрывая зверька под своей толстовкой, он понимает, что так вряд ли согреет животное, но иного выбора нет, зверек же просто замирает на груди где-то рядом с рукой, а Юнги ускоряется, мягко придерживая неожиданного спутника, в итоге переходя на бег. Если бы он мог, то сейчас бы дико покраснел и закрыл руками свое лицо, как те самые девочки в аниме, которые тайно вкрашиваются в самого красивого парня-героя или ученика, но он не может, а еще он не девочка, сейчас (к счастью или же сожалению, тот пока еще не понял) даже не парень, а лапки слишком маленькие, чтобы прикрыть его волосатую мордочку. К такой ситуации его никто и никогда не готовил, так что Чонгук понятия не имеет, как должен себя вести. Он, если быть совсем честными, не знает даже того, как бы себя повела чертова морская свинка, коим ему приходится быть. Знал бы он тогда… ноги его бы там не было! Но теперь приходится просто сидеть и позволять этому странному и дико грустному парню нести себя в непонятном направлении. Это хотя бы не так отстойно, как помирать с голоду в той ужасной коробке. Если этот парень не собирается издеваться над ним, конечно же. Лишь сбросив кроссовки в коридоре, капая на пол по пути к ванной, Юнги залетает в светлую комнату и достает комочек из-под толстовки. Опустив зверька рядом с раковиной, парень сбрасывает тяжелую кофту прямо в ванну, оставаясь в одной майке и включает теплую воду. — Сейчас, малыш, сейчас тебе станет теплее, — причитает под нос Юнги, доставая мыло и одновременно проверяя температуру воды. «Какой я тебе малыш?!» — хочется возмутиться до скрежета в зубах, но Чонгук вовремя понимает, что дикие визги — то единственное, на что он способен — только напугают этого белобрысого. Юнги с синими губами и подрагивающими от холода пальцами своего состояния будто и не замечает вовсе, полностью отдав внимание беззащитному существу. Раковина достаточно большая, чтобы там поместился зверек, тот, к слову, только трясся и внимательно следил за парнем, мельтешащим перед собой, но не пытался убежать. — Вот так, надеюсь тебе не горячо, я… не очень много знаю про морских свинок, дружище. «О, всемогущий, — мысленно взмаливается Чон, — если ты еще есть, то спасибо тебе за этого жмурика и его мозги», — если бы он мог, то простонал от удовольствия, потому что теплая вода — то, о чем Чонгук мог мечтать. Скользя пальцами по мягкой шерстке, смоченной уже чистой водой, Юнги смотрел на зверька, что с удовольствием намочил мордочку в импровизированной ванне-раковине. На лице не было улыбки, но на душе было спокойно, а после, легонечко намыливая шерстку, парень будто в транс впал. — Так… — слегка растерянно протянул Мин, неся в сторону кухни забавный кулек в виде карамельного цвета свинки завернутой в зеленое махровое полотенце, чья короткая шерстка была взлохмачена руками Мина в процессе сушки. — Чем же тебя кормить… «Мясом! Я чертовски хочу огромный, сочный, вкусно пахнущий кусок говядинки на гриле! — почти капая слюной, думает Гук. — Но если ты дашь мне хоть что-нибудь, я уже буду счастлив…» Забытый телефон находится на стойке, рядом с небольшой кофемашиной. Юнги быстро поддевает его пальцами и, минуя десятки бессмысленных теперь сообщений, начинает вбивать в поиск «чем питаются морские свинки». Все оказалось куда проще, чем он думал: сено можно было бы купить позже (в голове даже не возникла мысль отказываться от неожиданного пушистого соседа), а пока подойдет и морковка и яблоки, что лежат в холодильнике. — Кто бы знал, что мое желание попробовать питаться правильно пригодится не только мне, — хмыкнул тихо Юн, открывая холодильник и доставая овощи и сладкий фрукт. «Хо-о, так ты у нас, оказывается правильный мальчик? Интересненько». Зверек был опущен на пол, полотенце закинуто на спинку стула, парень же принялся мыть и нарезать еду для точно голодного пушистика. — Кто же тебя там бросил, — бубнит себе под нос Юнги, задумчиво разрезая на маленькие ломтики очищенную морковь. С волос еще капала вода, мокрые штаны обтягивали ноги и только дорезав и посмотрев на собственные, покрытые мурашками руки, он понял, что все еще не переоделся. — Идиотом был, идиотом остался, что ж поделать, — вздохнул Юн. — Эй, кроха, ты где? Понятное дело, что он не ждал ответа, все же подобрал он зверька, а не ребенка, так что риторический вопрос улетел в пустоту, а сам Мин принялся осматривать кухню, заглядывая под стол. — Ох! — удивленно выдохнув, парень слегка округлил глаза, когда шустрая свинка притопала откуда-то из недр квартиры, будто поняла, что звали именно ее. «Че, обосрался? — зверек остановился прямо у ног Юнги, поднимая глаза на его лицо и несколько раз хлопая своими черненькими точечками — глазками. — Насколько я понял, квартирка у тебя небольшая, но явно не старая, чистенько, хоть и не прибрано, главное, что никаких садистских штук я пока не увидел, но я бжу… бдю…м-м, бдить, бздю, ай бля, слежу, слежу я!» — А ты точно животное? «Да ну нахер…» Мин просто шутливо хмыкнул, но готов был поспорить, что зверек вздрогнул и сделал шажок назад. — Так, вот твоя еда, держи, — на пол была поставлена маленькая тарелочка с кусочками овощей и маленький сосед резво подошел к ней, начиная обнюхивать цветные кусочки, Юнги же, коротко кивнув, ушел в сторону спальни. Он никогда не закрывал двери в собственной квартире. Он был тут один, так что к чему такие лишние телодвижения для совершенно бесполезного дела, так что, когда свинка появилась на пороге комнаты, Юн был немного удивлен, но больше озадачен. Зверек просто стоял на одном месте и смотрел точно на него. Юнги и правда мало что знал о нуждах и поведении морских свинок, но подобное поведение не казалось ему обычным. Но думать дольше было уж совсем странным. Он по пояс голый, пялящийся в ответ на маленькую свинку, будто пытается выиграть у той в гляделки — занимательное зрелище, несомненно, но вот для самого парня больше походило на приступ какого-нибудь психоза. Чонгук же умяв то, что ему дали, и сыто облизнувшись, прогулялся по квартирке, а потом просто решил прийти к этому парню, потому что быть одному не хотелось, а тот все же и искупал, и накормил, и так приятно гладил шерстку, что пальчики на лапке поджимались… кхм, в общем не выглядел он как расчленитель маленьких морских свинок. А теперь Чон просто не мог перестать глазеть на эту бледную кожу, острые ключицы и тазовые косточки, что не прикрывали штаны, а еще у блондина была блядская дорожка волос от пупка и… Чонгук никак не мог перестать смотреть, как та исчезает под кромкой домашних спортивок. «Так, блять, Чон Чонгук! Ты же чертова морская свинка, а не кролик!» — подсознание активно подкидывает то, что он вообще-то еще и молодой, пышущий жаром организм, что сразу же отодвигается подальше. — Не, надо прекращать думать всякое, это же просто свинка, животные тоже могут вести себя странно в новой обстановке, все же это стресс, да и после улицы… «Конечно стресс, ты ж тут стриптиз устроил!» Мин натягивает растянутую футболку, вытирает полотенцем свои уже чистые волосы и только после присаживается напротив свинки, протягивая руки, чтобы взять. — Что ж, малыш, для начала узнаем: кто ты у нас. «Чего?» Если бы он мог, то сейчас бы очень комично выпучил глаза с тупой улыбочкой на губах, но не может, а потому Юнги падает на кровать, придерживая тушку Чонгука, чтобы затем перевернуть в руках на спинку и рассмотреть того снизу. Когда Чонгук отходит от шока, комнату наполняют душераздирающий визг, похожий на завывание сирены. Юнги почти роняет зверька, удерживая барахтающегося, уже точно его, из последних сил, а когда тот приземляется на колени парня, то сразу сбегает на противоположный край кровати. «Ты, ты, ты! Наглый извращенец! Я даже имени твоего не знаю, а ты под хвост?! Что ты там себе возомнил! Я, я хоть и свинка, но просто так тебе в руки не дамся!» Для Мина же все это — просто оглушительные повизгивания, которые, будь потише, были бы довольно милыми, но в такой ситуации даже хладнокровие Юнги дает трещину. — Прости-прости! Я просто должен был понять девочка ты или мальчик. Не верещи, пожалуйста, — жмурясь от звуков, просит Юн, хоть и понимает, что словами зверька не успокоить. До него еще не доходит вся абсурдность ситуации, но когда свинка и правда становится тише, а после замолкает, Мин благодарно вздыхает. — Спасибо. «Чертов кретин! — возмущается мысленно Чон, а зверьком весь скуксился на краешке кровати, совершенно не желая подходить ближе. — Я тебе еще покажу, где и как нужно держать свои лапы!» Что ж, это знакомство каждый из них запомнит надолго.

. . .

— Не, сегодня не приду, — Юнги ходит по кухне, прижимая трубку плечом к уху, собирая своему другу покушать. — В студии я был вчера, так что ты не можешь говорить, что я не выхожу из дома, Джун. Хосоку передай, что я послушаю о Тэ в следующий раз. — Юн чувствует, как маленькие лапки тянут ткань штанины вниз, а задние шкрябуют его босую ногу. Все это, несомненно, под странные звуки, которые Юнги все еще никак не может описать. Это щекотно, и парень слегка подергивается, но ногой не двигает — боится навредить комочку. — Все, прости, меня тут сейчас самого съедят. Пока. Он ловко откидывает телефон, едва ли придерживая его двумя пальцами, опуская голову вниз и скрючивая недовольную рожу. — Ты, террорист, мы вроде бы выяснили, что голодать я тебя не заставлю. «Но, хён, донимать тебя так весело, ты бы знал!» — Чонгук сползает с ноги парня и что-то весело шелестит себе в усы. Юнги даже не сомневается что тот злорадствует и, возможно, обдумывать новый план, по которому все же сгрызает его ночью, предварительно насрав ему прямо на лицо. Мину уже не нужно строить на этот комок шерсти никаких увушных мечт, потому что свинюшка живет у него уже почти три недели и изрядно потрепала парню нервы. Первым «баш на баш» был тот случай, когда Юнги, можно сказать, радостный вернулся домой, прикупив своему новому другу все, что необходимо для роскошной жизни морской свинки. По правде говоря, Юнги так увлекся, что заставил помогать почти весь персонал зоомагазина, что по итогу вышло в мешок опилок, специальная поилка, мисочки и корма, игрушки, специальную ограду, потому что место было, а вот ставить дома клетку не хотелось, коврик, который, как оказалось, необходим, в странную штучку в виде маленького пружинистого гамачка и еще в пару мелочей. В квартиру Мин ввалился, как вихрь, что снес маленькую тумбу в прихожей и почти что задавил виновника всех покупок. Но радость длилась не долго, а точнее до того момента, как Юн зашел на кухню. Разбросанная по всему полу капуста, лужа, в которой отчаянно мокла ножка стола, выволоченные из непонятных недр шнурки, а по коридору валялись куски разгрызенных наушников. Криков тогда было столько, что Чонгук думал, а пару секунд вообще надеялся, что перепонки просто лопнут, потому что столько брани он еще ни от кого не слышал. Но отходил Юнги не долго. А потом и вовсе взволнованно пытался понять, не съел ли зверек что-нибудь опасное. Что ж он слишком быстро признал, что эти черные бусинки-глазки делают из него мягкотельную хрень, так что на следующие сутки зверек странно барахтался, пытаясь прыгать на своем гамачке, разбрасывая между делом опилки. За эти почти три недели галерея Юнги в телефоне отчаянно приняла рыжевато-песочные оттенки. — Чучело, — прыскает Мин, смотря на то, как аппетитно хрумкает Куки. Да-да, ничего оригинальнее выбрать не удалось. Но отчасти тут и Чон принимал участие, потому что на каждое имя для свинки, что выбирал Юнги, Чонгук недовольно крутился у того на груди (это был почти идеальный вечер, Мин был слишком вымотан, чтобы не позволить комочку сидеть рядом или у себя на груди), а на особо отвратительных, вроде Буч или Финик, вообще включал сирену. Эти три недели можно было назвать спокойными: Юнги пребывал в нормальном состоянии, не находясь на грани депрессии, что до появления Куки мечтала поселиться в душе и теле парня, и не пытаясь в приступе истерики с примесью гнева разрушить всю квартиру. Куки будто чувствовал и знал, когда его белобрысому спасителю нужна была помощь. Чонгук не чувствовал, но видел. Сгорбленная спина, тяжело опущенные плечи, складка между бровей и нервно сжимающиеся кулаки, тяжелые вздохи… Не нужно было быть гением, чтобы понять, что парню было плохо, морально тяжело переносить трудности в жизни. Чон знал, что ему было необходимо сделать, чтобы вернуть себе человеческий облик, но с Юнги он все чаще забывал об этом, потому что сперва блондина было забавно бесить и поддразнивать, но вечерами в груди становилось тяжело от одного взгляда на Юнги. Пусть Чон не мог обнять, не мог сказать и поддержать парня, но даже просто присутствие рыжеватого комочка невольно Юнги успокаивало. Парень не раз замечал, что вместо исписанных и исчерченных листов под его пальцами находится жестковатая, но приятно лоснящаяся шерстка Куки. Пальцы в ней не тонули, но сам факт нахождения маленькой жизни в руках успокаивал бурю в душе. Мин не хотел признаваться даже самому себе, что днем ждет, когда сможет вечером сесть в угол дивана, подтащить под колени и спину по подушке, а на живот посадить Куки, поглаживая его и успокаиваясь. В особенные вечера, когда на Юна накатывала какая-то неприятная волна воспоминаний, заволакивая разум старыми образами, он, сам не замечая за собой, начинал рассказывать о том, что с ним происходило. От истории к истории Чонгук постепенно начинал жалеть. Не о том, что ему приходилось слушать все эти истории, от которых хотелось уткнуться Юнги в шею и тихо попискивать от давления где-то в груди, о том, что он не мог показать, что понимает, что ему очень жаль, что никто так и не смог оценить душу и сердце Мин Юнги по-настоящему. В такие вечера Чону становилось больно от того, что он не имел возможности обнять этого человека и сказать, что он его не оставит, а после становилось еще хуже от того, что он не знал — сможет ли хоть когда-нибудь сделать это. Так, постепенно, день ото дня у Чонгука в голове складывалась четкая цель. Казалось бы он не должен был ставить что-то выше желания вновь вернуться к своему прежнему телу, но он поставил. Чонгук всем сердцем хотел, чтобы Юнги улыбался чаще. — Эх, ты-ы, что ж ты делаешь, Кукки-и, — Юнги улыбается уголками губ, опускаясь к свинке с мягкой салфеткой в руках. Беленькая шерстка вокруг рта и носика была прилично измазана рыжеватым соком морковки и болгарского перца, а Мин не мог позволить одной маленькой грязнуле шастать по чистому полу. «Я вообще-то ел, будь у меня руки вместо этих культяпок, то не пачкался…» — мысленно Чон ворчит, но вот ничего поделать с ускорившимся биением своего маленького сердечка не может. Юнги слишком уже сладко улыбается, когда проявляет заботу, и Чон признает: он совершенно не в силах противостоять этому. — Как думаешь, погода сегодня особенно хороша, верно? — Юнги поднимает Куки на руки и дает тому выглянуть в окно. С восьмого этажа мало что видно, но яркое солнышко дает понять, что там на свежем воздухе достаточно тепло. — Как насчет побегать по свежей травке? Чонгук признает: быть более счастливой морской свинкой просто невозможно.

. . .

Чон понятия не имеет сколько сейчас времени, потому что больших часов дома у Юнги нет, а он слишком мал, чтобы куда-либо забраться без помощи старшего, но он уверен, что сейчас уже очень поздно. Солнце давно зашло за горизонт, в квартире стало совсем темно, и обычно Юнги в такое время уже давно дома (если он, конечно, не предупреждает зверька, словно человека, будто знает, что Куки это успокоит), готовит кушать и мягко чешет ему спинку и макушку, но сегодня слишком тихо и одиноко. За все два месяца такого не было ни разу. А ведь утро совсем не предвещало такого вечера. Звук открывающейся входной двери раздается неожиданно. Чонгук ловко проскальзывает в дырочку в ограде и спешит в коридор, чтобы убедиться, что это Юнги. Но звуки в прихожей совсем не похожи на обычные, и Чон настороженно выглядывает из-за угла. У парня мокрые волосы, хотя на улице не было дождя, пространство заволакивает слабым запахом табачного дыма. Чонгук не может видеть лица Юнги даже со своего расположения, потому что Юн не поворачивается, а челка кажется и вовсе поглотила глаза парня. От него веет болью и разочарованием. Надрывный всхлип подтверждает опасения Чонгука. Мин падает на колени, запнувшись, оседает у стены и вжимается всем корпусом в свои колени. Чон не понимает, что произошло. Кто успел так сильно затронуть заживающую душу его Юнги, что тот теперь так отчаянно пытается свернуться в одну точку и исчезнуть. Чонгук злиться на неосязаемых преступников, но больше беспокоиться за состояние парня. Что он может сейчас сделать с таким-то телом?! Что он может сделать для него? Не медля больше, Куки подбегает к Юнги и тычется ему в бедро, тянет зубами за край рубашки и жалобно пищит. Можно подумать, что то голоден или требует внимания, но он просто больше не знает способов, как обратить внимание Юнги на такого маленького себя, чтобы отвлечь блондина от его душеразрывающих мыслей, от боли. Чон даже не замечает, как в глазках появляется больше влаги и она мочит шерстку вокруг глаз. «Ну же, хён, не надо, пожалуйста! Я же тут, ну, посмотри же на меня, я с тобой, хён! Зачем тебе кто-то, если есть я?» Юнги отпускает свой голос и это ранит сердце Чонгука, который уже забрался под полу рубашки и теперь пытается забраться к Юну на живот. Эти всхлипы кажется уже и не принадлежат Мину, Чонгуку думается, что и боль его и рыдания тоже его, только бы блондин перестал так убиваться. «Хён, хён, хён, — мысленно зовет Чонгук и будто писки уже приобретают это самое человеческое звучание. — Хён, ты не один!» Когда Юнги обращает внимание на копошение у себя под одеждой, он все же достает Куки и поднимая на руки пару секунд смотрит на зверька своими блестящими от слез даже в темноте глазами. Черные капельки-глазки Чонгука смотрят прямо в душу и, сморщив нос, ломая губы в улыбке, Юнги прижимает маленький комочек к своей груди, вновь заходясь в рыданиях. Если бы он только знал, что Куки сейчас буквально делит его боль на двоих, то возможно плакал бы не так отчаянно. Чон и не представлял, что из-за кого-то ему может быть больно настолько. Он не мог представить, что эта душевная боль будет похожа на то, будто тебя рвет на несколько кусков, а ты и хочешь порваться, лишь бы стало легче. Он не знал. Никогда не знал, поэтому и сидит сейчас в шкуре беспомощной морской свинки, потому что будучи человеком он поступал эгоистично. Именно из-за его эгоизма одна из девчонок унизилась почти перед всем универом, чтобы Чонгук просто пришел на то «свидание», пришел и поплатился, став этим зверьком, которого оставили в какой-то грязной коробке на улице. Это урок. Но никогда еще уроки для Чона не были такими болезненными. Будто став морской свинкой его душе стала чувствовать, будто стала дышать. Или же это Юнги научил его чувствовать своей совершенно бескорыстной добротой, пусть люди к нему и не были столь добры, а может быть Чонгук просто увидел себя в тех историях, что рассказывал ему вечерами Мин, увидел себя на месте тех, кто вставлял Юнги нож за ножом прямо в обнаженную спину, и наконец понял, что никогда не хотел таким быть. — Я… я был сегодня в студии, — запинаясь через каждый слог всхлипом начал говорить Юнги. — Мы писали с Джуном песню… Я знал, что он еще поддерживает связь с Чимином, но и представить не мог, что тот появиться сегодня там… «Убью, я убью его, хён, как он мог! Ты… ты же…» — Джун говорил, что не звал, что понятия не имел, что тот придет… но он пришел… И каждое слово… — Юнги сжался еще сильнее, крупно вздрогнув от воспоминания. — Я не смотрел на него… Я и слушать не мог, но слышал и теперь это все не выходит из моей головы. Я не смотрел, а если бы посмотрел… Уверен, что даже бы не дошел до тебя, Куки-и… Прости хёна, прости меня… Я не мог бросить тебя одного вот так… Никто не должен быть брошенным… Квартиру опять затопили всхлипы и уже чуть более тихие завывания. Чонгук понимал, что его хёну сейчас нужно пережить этот момент, пропустить через себя и выкинуть из головы навсегда, а если не выйдет, то Чонгук дает себе слово помочь с этим! «Хён, ты такой дурак… такой дурак, но я очень хочу тебе помочь, хён, я обязательно тебе помогу».

. . .

После того вечера прошло около пяти дней. Юнги казался прозрачным, словно призрак. Он еле двигался, тихо говорил и не брал телефон, бесцельно листал каналы на телевизоре, лежа в одном положении и едва касался шерстки Куки, точно боялся причинить боль. Чонгук был с таким положением дел не согласен, поэтому сначала он пытался забавлять Юнги тем, что обычно вызывало у него улыбку, после начал специально хулиганить, разбрасывая еду и опилки, но это тоже не возымело эффекта, Юнги без единого звука убирался, подобно марионетке и возвращался в свое амебное лежачее состояние. Терпение Чона подходило к концу, но Юнги совершенно не предвидел никакого пиздеца. Ведь что может сделать маленькая свинка? Ну… Например заорать. Юнги подскочил с дивана, точно кипятком ошпаренный, и начал дезориентировано мотать головой, не понимая куда ему бежать. А крики все не прекращались. Когда же Мин понял, что звуки раненного животного исходят из прихожей, то ринулся туда, по пути уже прикидывая как быстро сможет зарядить телефон, чтобы найти ближайшую ветеринарку на картах. Но крови в прихожей не было. И Куки тоже. Но визги продолжали стоять. — Куки, маленький, ты где? Заглянув во все углы и щели, Юнги потянулся к нижним полкам шкафа, створка была приотворена и Юнги резко открыл ее, чтобы проверить, как в этот же момент звуки стихли, Куки выскочил на пол и ринулся с новыми воплями в глубь квартиры. Мину понадобились пара секунд, чтобы понять происходящее и последовать за зверьком. Он не был зол, но он был в явном недоумении. Куки никогда себя так не вел и это явно было что-то новенькое, но не сказать, что приятное: Юнги и без подобных сирен чувствовал себя не очень, потому что он плохо ел последние дни и мало двигался, а тут неожиданная беготня по квартире. — Куки это все не смешно, перестань пищать. «Подвигайся, старикашка, а то так и задеревенеешь совсем у себя на диване, — Чонгук нырнул под кровать и продолжил пищать там, фыркая от пыли. — Черт, вот и нашлось грязное место в этом доме». — Ты, террорист, ну перестань, что случилось, а? Юнги почти что ложится на пол, чтоб заглянуть под кровать и там натыкается на Куки, что сверлит его немигающим взглядом. Они наверное так бы и играли в гляделки, если бы Чон не чихнул. Мин от неожиданности вскинул голову и ударился об край кровати, а Куки вылетел из-под нее и ускользнул из комнаты. — Куки-и! Маленький разъяренный ураган, что почти пропахал носом подлокотник дивана, зацепившись за ковер, но устоял в последний момент высматривал маленького проказника, который совершенно беззаботно прыгал на своем гамачке. Это не было похоже на издевательство, это было издевательством в чистом виде, поэтому Юнги не видел смысла церемониться с маленьким комком шерсти. — Ты! — парень хмуро смотрел в маленькие черные пуговки Куки, усиленно придумывая слова, которыми мог бы описать все свое недовольство, но сопротивляться этому милому, пусть и вредному существу просто не мог. А для Чона видеть то, как Юнги, аки воздушный шарик, сдувается под его невообразимым обаянием, радость несусветная! «Да-да, хён, я! Я единственный, лучший, прекрасный, наимилейший Куки! И ты должен меня любить и обожать, а не тухнуть тут дохлой рыбой на помойке!» — Агрх, вот как на тебя ругаться! «Никак, хён, никак. Просто смирись. Я же с твоим существованием смирился». Юнги падает на диван, опуская Куки себе на грудь и начиная почесывать его за ушком. Зверек прикрывая глазки ластиться к теплым пальцам и забавно тоненько пищит, заставляя парня растечься от умиления. — Прости, я так ушел в себя, что совсем забыл о тебе, да, маленький? — Юнги не может остановить себя и коротко чмокает Куки в макушку, прямо в беленькую полосочку. А у Чонгука кажется взрыв на поросячей фабрике, потому что внутри все горит и полыхает. — Хён больше так не будет. «Нет-нет-нет, пожалуйста, сделай так еще разок… хё-о-он», — Куки ложиться прямо под шеей Мина, напоминая коротенький меховой воротник и тихо сопит, прижавшись носиком тому в кожу. — Маленький любитель нежностей, — тихо прыскает Юнги, а сам гладит шерстку, прикрыв от тепла глаза. — Будто понимаешь что-то, врединка. «Не будь ты таким тупым уже давно бы понял, что обычные свинки так себя не ведут, хён. Я ведь особенный…» — эта мысль немного грустно ложится Чонгуку на сердце, напоминая о том, что он скорее всего навсегда останется просто морской свинкой, которая может рассчитывать только на легкий чмок в макушку. И не важно ему, что он сам не понимает откуда такие чувства совершенно точно не одинокой благодарности. С Юнги хорошо. Когда Юнги делиться своими мыслями, Чонгук чувствует себя счастливым, когда Юнги улыбается из-за него, его маленькое сердечко наполняется детской радостью, а когда Юнги ласково чешет его за ушком, по всему телу разливается нега. Чонгук не знал что такое может быть с ним, пока не встретил Юнги. И это заставляет счастье покрываться налетом отчаяния. — Куки, как насчет тех яблок, что тебе понравились на прошлой неделе? Но если Юнги продолжит звать его также нежно, Чонгук забудет обо всем плохом.

. . .

— Кукки-и, я пришел. «Хён-хён-хён! — Чонгук мчится к парню, что разувается в прихожей и снимает с себя легкую куртку, потому что уже холодает. — Хён, я скуча-ал», — его тушку прижимают к груди в которой зарождается мягкий бархатистый смех и эти вибрации пробегаются по тельцу Чонгука, вызывая трепет. — Я принес тебе вкусного, так что пойдем на кухню. Чонгук радуется и в тоже время грустит день за днем. Его Юнги чаще дарит ему улыбки, старается чаще быть дома, чтобы поиграть с ним или почесать за ушком, приносит разные вкусности, да и вообще балует своим вниманием, даже когда сидит и пишет свои песни. Чонгук знает что именно песни, потому что Юнги не раз «советовался» с ним насчет новой композиции или слов, Чон, конечно, не мог ответить, но им обоим было комфортно. Чонгуку было видно, что хёну лучше с каждым днем, что тот не пытается держать в себе плохое, Чон знает — сам виновен в этом, потому что старался изо всех сил всегда быть рядом с Юнги. Чонгук был несомненно рад, что уже как месяц Мин берет его к себе, когда ложится спать. Сначала под Куки была отведена отдельная подушка, с целью не придавить зверька ночью, но поутру Кук всегда оказывался в районе шеи Юнги или же около плеча, и подушка была забыта. Для Чона засыпать рядом было спокойнее, чем в другой комнате и однозначно уютнее. Но вместе с тем Чонгук понимал, что в нем что-то менялось. Дело было не только в ревности, что Чон стал испытывать, когда стал замечать: Юнги улыбается, смотря в свой телефон и печатая кому-то. Посмотреть что же там никогда не удавалось, поскольку Юнги быстро блокировал телефон и начинал болтать невесть о чем. Это злило, а затем печалило, ведь у него не было на Юнги никаких прав, кроме как у питомца на своего хозяина. А тем временем Чон понимал, что уже вряд ли сможет к кому-то привязаться столь же сильно, если Юнги вдруг решит, что устал от него или же его решит выкинуть та или тот, кому Юнги пишет с такой нежной улыбкой. К этой ревности можно было добавить абсолютно непонятные ощущения, которых Чонгук боялся даже больше. Вдруг он больше никогда не сможет стать собой? Вдруг его прежний облик был утерян навсегда? Ведь он в облике морской свинки уже пятый месяц! Вдруг стать человеком обратно уже невозможно? То, что родители уже давно наверняка похоронили его как без вести пропавшего, а те немногие «друзья» уже давно забыли о его былом существование — беспокоило в последнюю очередь, и осознание этого тревожило еще сильнее. Это значило только одно. Если настанет тот день, когда не его Юнги захочет его бросить, то именно этот день станет последним днем существования Чон Чонгука. — Маленький, ты куда смотришь? — пальцы Юнги прикоснулись за ушком Куки, осторожно перебирая шерстку. — Пугаешь тут меня. Все хорошо? Ничего не болит? «У меня сердечко болит, хён. Из-за тебя…» — Чонгук опускает мордочку Юнги на грудь, отводя взгляд, а парню Куки кажется совсем грустным. — Хэй, я же переживаю… «Тебе полезно». Юнги переворачивается на бок, так что Кук съезжает на постель рядом, его оборачивает вторая рука Мина, пока парень смотрит на свинку с легким беспокойством, но неподдельной нежностью. Чонгук довольно сильно устал за день, хотя обычно такого не бывало, поэтому даже не ерзает, укладывая мордочку на тыльную сторону ладони. Юнги выключает свет. — Знаешь, Куки… Я тут думал, очень долго на самом деле… Меня так часто предавали, что я невольно думал о том, что просто все такие: жестокие, эгоистичные, готовые на все ради собственной выгоды. Я почти закрылся ото всего, почти возненавидел мир, — Юнги говорил тихо, но уверенно и Чонгук вслушивался, боясь, что нечто важное ускользнет от него. — Я очень хорошо помню тот день, когда нашел тебя. У меня и мысли не было еще тогда, на улице, подарить тебе дом, но когда ты уже был тут, я понял, что не смогу отдать тебя тому, кому не доверяю, и пусть себе я не доверял тоже, но бросить тебя я не мог. Юнги мягко улыбнулся, смотря на маленькую мордочку с маленьким носиком и едва прикасаясь провел пальцем по белой полосочке. — Кто бы знал, что в таком маленьком существе будет скрыта такая сила… Куки ты же спас меня. Своей неугомонностью, вредностью и любовью к нежностям. Ты позволил мне дарить заботу и любовь, так что иногда мне казалось будто ты понимаешь, о чем я тебе говорю, что я чувствую. Это глупо, я знаю… — Юнги тихо зевнул, прижимая зверька к себе и прикрывая глаза. Куки едва понимал его слова, не в силах бороться со сном, но все чего-то ждал, и в груди было так тепло. — Ты спас мою душу, она жива благодаря тебе… Желать, чтобы ты был человеком слишком эгоистично, но я немного побуду эгоистом, Куки, ты же не против? За окном вспыхивает молния, а за ней начинает капать легкий дождик, но Юнги уже упал в объятия сна и вряд ли проснется до его конца.

. . .

Но когда Юнги просыпается дождь все еще капает, а за тучами ни намека на солнце. Он тянется, поднимая руки над головой, а затем переводит взгляд на постель, чтобы найти Куки. Но на постели он лежит совершенно один, в ногах скомканное одеяло, а по коже бежит холодок страха. — О боги, Куки, ты где? Я что, столкнул тебя с кровати? — Юнги осторожно опускает ноги на пол, осторожно ощупывает одеяло, поднимает подушки, падает на колени и залезает под кровать наполовину. Куки нет и холодок становится осязаемым. В гостиной заграждение пустует, на батуте и в норке никого, за диваном никто не спрятался. На кухне никто не пытается опрокинуть миску прося еды, на полу нигде нет протестующих луж. Юнги бежит в коридор и переворачивает шкаф вверх дном, но Куки нигде нет и у Юнги почти что начинается паника, когда он слышит звук открывающейся двери и звук удаляющихся босых ног. Мин все списывает на глюки его голодного организма, вылезает из шкафа и идет к ванне: дверь открыта, свет горит, желтого полотенца на крючке нет. — Не понял… — Юнги кажется забывает про утерянного питомца, потому что в его квартире есть кто-то явно крупнее и сообразительнее морской свинки, а это пугает и злит в равной степени. — Тут кто-то есть? Лучше покажись сейчас, чем тогда, когда я достану биту. Юнги врет, потому что биту он достает не дожидаясь ответа и только после идет в свою спальню. Куча в виде одеяла могла бы быть безобидной, не будь она такого размера, тут без гадалки понятно, что под слоями ткани кто-то есть. Кто-то, возможно, похитил его Куки и не успел смыться, и Юнги даже не знает ему радоваться или нет. Но битой предупредительно стучит по косяку. — Я, блять, сказал показаться! Ты кто такой и какого хера… — Хён, хён, п-пожалуйста, хён, не надо биты! — не дав договорить, заорали из-под одеяла. — Я проснулся и увидел, что я такой, и я хотел од-деться и уйти пока ты не проснулся, потому что ты бы точно меня побил, если бы проснулся со мной в таком виде в одной кровати, но твоя од-дежда мне мала, хё-о-он, я не мог уйти в одной большой футболке на голый зад, а потом ты еще проснулся, и я испугался, ты начал искать меня, и я понял, что ты бы очень расстроился, если бы не нашел меня в квартире и я не мог так с тобой поступить хён, я не мог уйти и ничего не сказать, ты бы опять впал в депрессию, лежал бы бревном и листал каналы, а я не хочу, чтобы хён грустил и я не знал что делать. Только не надо биты хён, я знаю, что внутри у нее не дерево, ты же говорил, я знаю, что будет больно, так что верни ее в шкаф откуда и взял, пожалуйста, ты ведь испугался, когда не нашел меня, но я тут, пусть и не в том виде, в котором ты привык меня видеть, но я тут, хён, и я не хочу быть побитым, я не грабитель… Тирада закончилась тише, чем началась, но Юнги вообще что-либо не мог соображать, потому что, в смысле «Ты же говорил»? Бита выскользнула из пальцев и упала на пол, а Юнги все стоял на месте и не мог понять прикалываются над ним или издеваются. — Блять, да ты кто такой?! — закричал Юнги, отходя на шаг назад. — Откуда ты это знаешь?! Что значит «говорил»?! И где Куки??? — Хён, это я Куки! Я! — голова показалась из-под одеяла, на что Юнги вздрогнул: человеческие большие глаза с черными радужками обеспокоенно смотрели точно на него, а карамельные волосы взлохмаченные торчали в разные стороны. — Куки — я, только Куки ты меня назвал, когда нашел морской свинкой, а мое человеческое имя Чон Чонгук! Я не мог тебе сказать, потому что все, что получалось — дикие писки, но ты должен знать, что я пытался, а еще ты должен знать, что я ненавижу финики, как ты вообще мог предложить мне такую кличку?! — парень в виде кокона одеяла теперь возмущенно тыкал в него указательным пальцем, но Юнги был в шоке от того, что никто не мог знать об этом, кроме Куки. — Джун поставил у меня дома прослушку? Он решил так приколоться и подослал тебя? Что за цирк?! — Хён, если у тебя не амнезия, то ты должен помнить, что, как только я появился в твоей квартире, ты никого на порог не пускал, а Намджун-хёна я знаю только по одной тупой фотке на твоем мобильном, — взгляд Чона был полон скепсиса, хватит разыгрывать комедию, нужно просто посмотреть фактам в лицо и поверить в чудо! — Юнги-хён, я понимаю, что это очень неожиданно, но для меня было тоже потрясением сегодня утром понять, что я вновь стал человеком! Это второе такое дикое потрясение в этой квартире, так что я не настроен лгать. — А первое? — будто и не он, спрашивает Юнги. — А первое это тогда, когда ты спустя час нашего знакомства полез мне прямо под хвост! Вот же стыд, хён! Как ты мог?! Я все еще этого не понимаю! — Твою мать… Куки… Это и правда ты… — неверяще лепечет Юнги, оседая у стены. Это шок, это невозможно! — Как… Как ты? Ты был маленькой морской свинкой все это время! Как же… Выходит, ты все понимал, как человек, ты меня слышал и понимал… Чонгук, видя то, что его хён прибывает в непонятном состоянии принятия, решает, что тот ему все равно ничего не сделает, поэтому осторожно вылезает из-под одеяла, одергивает футболку так низко, как может, подходит к Юнги, чтобы опуститься рядом с ним и взять его руки в свои. Он так долго мечтал об этом, так долго лелеял мысль, что однажды сможет вот так обхватить большие и нежные руки своего хёна, чтобы подарить ему нежность в ответ. Это кажется нереальным, поэтому Чонгук улыбается как ненормальный, смотря на своего хёна. — Понимал, хён, я все прекрасно понимал… И мне было очень больно, когда было больно тебе. Когда ты плакал, у меня будто сердце вот от сюда, — Чонгук прижимает ладонь Юнги к своей груди, где бешено стучит сердце, — вытаскивали без наркоза. А я ничего не мог сделать, даже сказать, что я рядом не мог. Но это все только из-за тебя, хён. — Ч-что именно? — Юнги едва ли дыша, смотрел на Чонгука, такого красивого в своих искренних словах, и все еще не мог поверить, что это не сон. — Я оказался в теле морской свинки, потому что был тем еще уродом. Я был эгоистом, не думал, что поступая во благо своим желание, делаю другим плохо. Я делал больно… И прошлый я чем-то похож на тех, кто причинял боль тебе, — Чонгук сидел на коленях и перебирал длинные пальцы Юнги своими, боясь посмотреть ему в глаза, потому что прошлое, это то, от чего Гук хотел бы избавиться, потому что сейчас он хотел, чтобы в его жизни остался Юнги, чтобы не проклял на дальнейшие муки уже будучи человеком. — Когда ты рассказывал о том, что с тобой происходило, я проникался ненавистью к прошлому себе, потому что не пытался понять, что чувствуют другие, а тут ты вываливаешь на меня всю ситуацию и не скрываешь того, как тебе было плохо, но ты не ныл, я же понимал, что ты просто говоришь в воздух, чтобы освободить душу, ведь я для тебя был просто глупым зверьком. Ты оставался сильным и продолжал жить, старался не беспокоить Намджун-хёна, а еще старался и окружал заботой и теплом меня. Чонгук очень нежно улыбнулся, вспоминая, как Юнги подарил ему первый чмок в макушку. — Ты стал для меня примером и моей мотивацией, со временем я даже забыл, что моя главная задача снова стать Чон Чонгуком, стоящим на двух ногах, потому что мне стало важнее, чтобы ты улыбался, — Чон улыбнулся более ярко, приподнимая голову и украдкой заглядывая Юнги в глаза, а потом вздернул нос. — Ты ведь заметил каким смышленым был Куки?! — А еще очень вредным, шаловливым и пакостливым, — хрипло отозвался старший. Его переполняли эмоции. — Эй! Это ты виноват! — возмутился Чонгук, ударяя блондина по плечу. — Мне же нужно было привлекать твое внимание, а с лапками это знаешь ли-м! Юнги просто заткнул его единственным подходящим способом. Их обоих переполняли эмоции, и если Юнги был еще немного в шоке от реальности, где его маленький Куки на самом деле не особо маленький Чон Чонгук, то Гук был в шоке от того, что губы его хёна были лучше, чем он представлял. Горячие, шершавые от покусываний, но такие мягкие губы просто не могли быть чем-то реальным, но Чонгук не был бы собой, если бы не хватался за эту реальность всеми руками, сминая ткань футболки Юнги и притягивая того ближе. — Кто бы мог подумать, что я буду целоваться со своей маленькой домашней морской свинкой, — оторвавшись от Чона, ехидничает Мин. И получает болючий тычок в ребра. — Вообще-то скажи спасибо, что я тут целуюсь с тобой, мистер Мин-я-уберу-ту-кучу-носков-позже-Юнги, — в самые губы, чтобы в качестве мести прикусить нижнюю, а потом с удовольствием лизнуть ее языком. — Ну-ну, мы еще проверим какой ты чистюля, а то убирался-то за этой задницей, — Юнги с двойным удовольствием сжимает обеими руками две аппетитные ягодицы под своей майкой, на что Чонгук тихо ойкает и вжимается старшему в грудь, — я один. — М… хён. — Да, Куки? — Ну… я это… голый… — А ты разве не привык? — … — Мин Юнги!!!

. . .

Юнги стоит около университета уже около двадцати минут, но одна очень болючая для его жизни тушка все никак не появляется. Уже брюнету не хочется в который раз открывать телефон, чтобы в который раз понять, что наглая задница даже не просмотрел сообщение. Он даже думает уйти, потому что уже давно стоит проучить парня, но сердце все противится. — Я боялся, что ты уйдешь, прости, — со спины на плечи падает нечто довольно тяжелое и Юнги прогибается немного, кряхтя словно дед. — Твоим родителям стоило устроить тебе реальную взбучку, а не прощать все за красивые глаза. — За красивые глаза меня прощаешь ты, хён, а не родители, да и потом, финансов меня все равно на два месяца же лишили, — Чонгук хватает старшего за руку, переплетая пальцы и крепко сжимая руку, улыбаясь так, что все в радиусе километра наверняка ослепли. — Да-да, со словами, как до этого жил, так и еще поживешь их хватило на пять дней, если ты забыл, а потом они сжалились надо мной, — фыркнул Мин, скрывая легкую улыбку, делая вид, что смотрит на дорогу. — Засранец, они у тебя святые люди. — Знаю-знаю, хён, я же уже все сделал правильно, столько времени прошло. — А святости все равно не прибавилось, — тихо добавил Юнги, думая, что Гук его не услышит. — А это уже твоя вина, Юнги, не я же сам себя святости почти каждую ночь лишаю, — ухмыльнулся Чон, а глаза невинные-невинные. Только не для Юнги. Он знает какие черти там пляшут, на его же костях, между прочим. — Беги, Чон Чонгук, — а сам руку лишь крепче сжимает. С того странного дня утекло столько воды, что и представить сложно, как все так закрутилось. Чонгук вернулся домой, чему родители были несказанно рады, так что плакали оба и крепко обнимали сына еще долго, даже учитывая то, что Чон объяснил свое исчезновение лишь тем, что ему было необходимо переосмыслить свою жизнь и ее ценности. После Чонгук восстановился в университете, пришлось потерять учебный год, но Гук принял это как данность, а теперь и вовсе нашел друзей в новой группе с новым потоком. Жизнь налаживалась постепенно, приходилось преодолевать трудности обоим, но никто из них не жалел. Юнги продолжал писать музыку, теперь куда более вдохновленную, и люди это ценили и потихоньку создавали вокруг певца и композитора фанатские клубы, но звание главного было уже давно закреплено за одним человеком, так что у него даже футболка с такой вышивкой имелась. Чонгук заявился к Юнги домой со своими вещами чуть меньше чем через месяц после того, как тот вернулся домой. Пришел с вещами, чтобы сгрузить их вместе с вещами Юнги и переехать в ту квартиру, которую чета Чон подарили сыну при поступлении в университет. Юнги тогда никто не спрашивал, но и сопротивляться не было смысла: Чонгук был у него чаще, чем в родном доме, так что переезд и совместное сожительство было как само собой разумеющееся, так еще и деньги от продажи квартирки Юнги стали основой для их совместных мечт. А они были. И веря в чудеса, что случились с ними двумя, были они грандиозные. Теперь, держась за руки и проходя по улицам спешащего города, они оба не боялись боли и оба любили всем сердцем.