скажи, как дальше жить

Санеми высмотрел это из документалок в честь дня победы. Чистишь зубы, для надёжности — два раза, берёшь хлеб, разжёвываешь, заматываешь в тряпку. Или — берёшь сухарь, расталкиваешь в ложке, ссыпаешь под чужой язык. Потом — баю-баюшки-баю. Баю-баюшки-баю. На словах у него приходит серенький волчок, да кусает за бочок, а в голове, наперебой, издёвкой, тревожностью «вот сейчас придёт отец, и наступит нам конец». Санеми знает, что варианта действий два, и правильный укажет только везение. Он может быстро допеть колыбельную и нырнуть в кубло одеял, да жмущихся друг к другу, потных из-за шпарящих батарей и забитых ватой окон, тел, а может глаз не сомкнуть, и если вдруг… Если Вдруг Стать защитником. Это звучит слишком громко. Не громче, чем падает тело у двери. И, кстати, это теперь единственное тело в доме, у которого не пот, а потец. «Мамамамамамамама». Санеми трясёт. Не материнскую руку, не руку кого бы то ни было, живого и тёплого — горячего, мокрого — из переплетённых конечностями и волосами, лежащих на матрасах. Санеми трясёт самого по себе. Он стоит и смотрит на три лужицы рвоты, одна прозрачная, две остальных — с кровавыми прожилками. Санеми не тошно. Санеми думает. Он постоянно думает. Как утолить чувство голода младших? Заснуть, или петь колыбельную? Каким образом донести семье, что отец теперь, будто утопленник, холодный и синий, с жидкостью в лёгких? Нужно же ждать рассвета? Сторожить здесь, чтобы никто не наткнулся, не испугался? Так ведь? Так ведь? Да? Санеми всегда думает, и всегда надеется, что его действия — единственно-правильные, единственно-возможные в данной (в любой) ситуации. Санеми четырнадцать. Его отцу было тридцать четыре. Его брату, который таки натыкается, который таки пугается, восемь лет. Санеми понимает, что нечаянно уснул. Санеми думает постоянно, но теперь — над тем, что, как, блядь, пиздец, Генья, бля, бля, бля. — Иди ко мне на руки. Это правильно? Это правильно, потому что Генья идёт — валится, падает, вперёд подаётся. Прямо в тёплые руки, шею обхватывает своими. И трясётся. Они оба теперь трясутся, практически резонируют, общаются азбукой морзе, нервным постукиванием зубов. «Как ты хочешь сказать другим?» «Зачем ты в коридор вышел?» «Заметил, что тебя нет» Может, они говорят не об этом, может, не говорят вообще. Санеми думает, воображает диалог, чтобы снова не уснуть, и не прогавкать ещё кого-то. Рано или поздно они, другие, конечно, тоже узнают, но лучше бы этому случится не в два часа ночи, лучше бы, хотя бы, в шесть утра. Санеми, наверное, стоит убрать тут по мере сил. Не стоит? Полиция же приедет? Стоит? Всё-таки, рвота на полу. Генья на руках тяжёлый. Всё ещё резонирует. Его поодинокие фронтальные пряди — сбитый маятник, нагоняют тревожность. Ещё большую. Санеми шепчет: — Мне отнести тебя назад? Зубы Геньи морзянкой отбивают какую-то нелепицу. Майки у них насквозь мокрые, лбы вспревшие, ладони скользят. Санеми думает. Они на четырёх квадратных метрах с трупом, и это самая сложная ночь теперь. И в будущем будет лучше. Ох, он не думает, он утешает себя. Мысли не рациональны и нелогичны. Полтретьего. Какими же им ещё быть? — Смотри, — говорит он себе и Генье. — этот вот вечно угрожал, что пойдёт в органы опеки, и маму лишат родительских. Но теперь-то мы всегда будем вместе. Всегда-всегда. И никто не помешает. И никто не будет красть деньги на подарок на Курисумасу. — «Я не знаю, что говорить в таких случаях. В таких случаях, когда умирает отец, а ты сидишь рядом с трупом по чистой случайности, потому что вылез из-под одеяла и сделал несколько шагов». — мы купим Тейко много платьев, и Суми много платьев, и маме много платьев. Много, чего захотят. Давай я отнесу тебя в комнату? И вернусь сюда? Я не должен позволить кому-то ещё это всё увидеть, пока не наступит утро. Санеми в полусне, полусон — мокрая вата, ноги тоже будто из неё, ступать тяжко, тяжко, это явно не из-за веса маленького, тощенького, щупленького Геньи. «Я думаю, это ад». Санеми думает. Как всегда, как постоянно. Как всегда, как постоянно — мысли несут его не в ту степь, но вывод кажется ему единственно-правильным, единственно-возможным. Это ад, нужно просто перетерпеть. Появится ангел, спустит паутинку. Из какой это религии вообще? Он же не придумал, что их спасут? Он будет карабкаться по паутине, держа, как держит Генью, всех остальных. Много новых вещей для матери и младших. Выброшенные застиранные тряпочки для жёванного хлеба. Что ещё, что ещё. Прощайте, толчённые сухари? Без отца им точно будет лучше? А ты что, смеёшь сомневаться? Санеми думает. Как будет лучше. Будет лучше ли? Будет лучше ли? Баю-баюшки-баю. Генья расцепляет замок на его шее, обратно куклится в эмбрионовскую позу, и позволяет Суми положить ногу себе на рёбра. Баю-баюшки-баю. На словах у Санеми ракитовые кустки, но скоро, очень скоро, мысли, те самые, которые он постоянно думает, те самые, которые он постоянно сдерживает, выливаются на мелодию — нечаянно. Точно ли всё будет хорошо? И Генья больше не спит. Он первый, вместе с Санеми, слышит, как съезжает через три часа мать по стенке, и он же обрабатывает царапинки на её голой спине, оставленные этой самой выщербленной стеной. — Всё будет хорошо. Говорит Генья материнской расслабленной и ласковой пустоте в глазах, да дёргающемуся веку аники. Собственным мыслям, облачённым в чужой голос, Санеми верится легче.