Емельянов чай

— Ваше благородие, пройдёмте в палату. Смуглая кожа Пугачёва не вызывала у меня недоверия, как многие изволят думать. Его тёмно-русые волосы торчали по сторонам, как перья воробушка. Я не видел в нём государя, но отчаянно не мог увидеть врага. Он помнил заячий тулуп уже который мой проступок, но… Почему не убил меня? Почему не прогнал восвояси? Почему сейчас я сижу напротив вора и разбойника в мягком кресле и спокойно «гоняю чаи», как выразился бы мой батюшка, Андрей Петрович? — Да ты расслабься, — рассмеялся Пугачёв. — Чай не на казнь ведут. «А тебя-то скоро и поведут», — подумал я, но сказать такое вслух язык не поворачивался. Каким-то чудным образом Емельяну удавалось оставаться спокойным в напряжённой обстановке между нами. Я глядел на него исподлобья. Он тоже внимательно изучал меня, рассматривая своими тёмно-карими глазами. Пугачёв как-то странно улыбнулся, когда наши взгляды пересеклись, и сказал: — Ваше благородие, никак, скучаете по Марье Ивановне? Нет, такому человеку не понять мою тоску по бесподобной и прекрасной капитанской дочке. — Скучаю, конечно, — отвечал я, делая очередной глоток чая. И всё-таки удивительный напиток! Вот так, бывает, нальёшь людям чаю, оставишь поговорить — да к вечеру они уж неразлучные друзья. И мы с Пугачёвым — орёл и ворон, вот только не жить ему ни триста лет, ни ещё тридцать три года. — А как там твои батюшка с матушкой? — Пугачёв перешёл на более низкие и тихие тона, но говорил уверенно. Да и чего ему было бояться — здесь его царство. — Живут, чай. Всё у них в порядке, — словно читая доклад, отчеканил я Пугачёву. Тот вновь улыбнулся. — Бросай, Петруша. Не укушу. Пугачёв поднялся с места и глянул в окно, выходившее на площадь. — Много сегодня народу, — кивнул он. — Ждут, ждут тебя, окаянные. — На кой чёрт я им сдался? — удивился я. — Да никак в толк взять не могут, отчего я с собакой государевой вожусь. Я соизволил промолчать. Нет, Пугачёв сказал это не для того, чтобы позлить меня. Люди и вправду не знали, что происходит, и хотели узнать. А я ведь и сам не знал. — И отчего же? — тихо спрашиваю я куда-то в пустоту. Пугачёв обернулся и удивлённо посмотрел на меня — мол, ты это серьёзно? — У меня больше нет заячьих тулупов, — пробормотал я. — Что? Пугачёв посмотрел на меня, и лицо его сменилось с недоумённого на невероятно весёлое. Он рассмеялся. — Дурак же ты, Петруша Гринёв. Я ради этого с тобой вожусь? Не пойми неправильно, но только ты можешь сказать всю правду, не предав свою родину. Да и, — тут Пугачёв прервался, пытаясь отдышаться. — Враг ты мой, Пётр Андреич. А врагов при себе держать надобно. Я видел, что это совсем не та причина, по которой я сейчас здесь нахожусь, но лишь улыбнулся. — Забавно, — заметил я. — Получается, я должен буду всю жизнь провести в обществе твоих воров, врагов государевых? Пугачёв помотал головой, опустившись обратно в кресло. — Не-ет, Пётр Андреич. Твой враг — я. Я сделал глоток горячего напитка и закрыл глаза. Уже завтра я не буду пить этот Емельянов чай. Уже завтра мы вернёмся врагами. А пока… Можно и помечтать.