У ваших ног

      Каховский на собраниях обычно сидел, забившись в самый угол и сверкая оттуда своими невыразительными серыми, как петербургское небо, глазами. На него привыкли не обращать никакого внимания, как на предмет мебели, однако одна пара глаз следила за ним постоянно. Однажды, когда собрание уже подходило к концу, Рылеев внезапно поднялся на ноги. Присутствующие вскинули головы, пробуждаясь из своей полудрёмы, реагируя на резкое движение. Но Кондратий Фёдорович всего лишь прихватил плед с пустовавшего кресла и, пробравшись к съежившемуся в своем углу Каховскому, накинул плед ему на плечи. Тот удивленно поднял глаза на товарища. — Вам теплее, Пётр Григорьевич? — участливо спросил чудный мелодичный голос поэта. — Да, благодарю вас, — шепотом отвечал Каховский, и Рылеев, кивнув, удалился обратно на свое место, провожаемый удивленным и признательным взглядом.       Как бы Рылеев ни старался вытянуть Каховского из тени, раскрыть его достоинства перед товарищами, тот все продолжал кутаться в свою потрепанную шинель, сидя у окошка и сверкая оттуда глазами. Члены общества называли его нелюдимым и, судя по всему, опасались из-за скрытного нрава, но Рылеев был единственным, кто всегда встречал его с тёплой улыбкой, у кого всегда было припасено для Петра доброе слово. Пётр больше всего на свете ценил расположение к себе Кондратия Фёдоровича, и каждую случайную или нарочную улыбку прятал в своем доселе пустовавшем крохотном сердце.       Но однажды все изменилось. Однажды он стал центром всеобщего внимания. Все члены общества обступили его, все взоры обратились на него. Особенно молодые и пылкие кинулись его обнимать да целовать в щеки, в усы — куда попало — умоляя лишь об одном. Но о таком невозможном. — Каховский, мы знаем, это в ваших силах… это вам по плечу, и только вам… ни у кого больше мужества не хватит… вы одиноки, вам нечего терять. Пожалуйста, убейте монарха ради блага России… У вас не дрогнет рука, Каховский. В вашем характере хватит стали…       Пётр слушал хвалебные дифирамбы вполуха, глазами найдя того, к кому тянулось сердце. Ему не нужны были их стоны и просьбы, всех этих людей, которые и имя-то его вызнать не удосужились прежде, чем о таком просить. Ему нужен был знак от Рылеева. Попроси его Кондратий Фёдорович, скажи он хоть слово, подай хоть какой-то знак — и Каховский хоть в ту же секунду отправился бы во дворец, куда угодно!       Но Кондратий Фёдорович даже не шелохнулся и не спешил примкнуть к кругу просящих, лишь сидел на своем месте и задумчиво водил изящными пальцами по своим четко очерченным губам. Именно такие пальцы, длинные, музыкальные, с выпуклыми костяшками, по мнению Петра, должны были быть у каждого без исключения поэта. — Я… я готов, — не вынеся более молчания Кондратия Фёдоровича и оглушающих воплей товарищей, выдохнул Каховский, будто обрубая какую-то натянутую в душе струну. Та лопнула с гулким треском, со звоном бокалов и шумом голосов. Лишь Кондратий Фёдорович все так же сидел без движения в своем кресле. И все так же молчал. Вокруг Каховского прыгали и крутились какие-то люди, чокались с ним бокалами и вливали в него спиртное, будто сами бесы танцевали победный танец на остатках его души, и Пётр, опьяневший от обилия внимания и шампанского, заразился от них этим странным сумасшествием, с головой нырнул в поминальное пиршество своей чести. — С этими филантропами ничего не сделаешь, тут просто надобно резать! — выкрикнул он, совершенно забывшись, и, встретившись глазами с Кондратием Фёдоровичем, подавился своими словами. Бледные щеки его окрасил румянец. Якубович и молодой Одоевский захлопали его по плечам и спине, поощряя, но Каховский уже ничего не чувствовал. Жгучий стыд опалил его грудь, потому что Кондратий… Кондратий смотрел на него расширенными от шока и разочарования глазами. Каховский хотел было подойти к нему, объяснить, что его слова не несли в себе той жестокости, с которой они были произнесены, однако не решился вызвать его на личный разговор в присутствии окружающих.

***

      К полуночи собрание закончилось, и присутствующие начали разъезжаться по домам. Под конец остались лишь двое, безотрывно глядевшие друг на друга. — К-кондратий Фёдорович… — Каховский первым нарушил молчание и шагнул к хозяину дома, — простите… — Зачем вы согласились? Зачем… ты согласился? — тяжело спросил Кондратий Фёдорович. — Пошёл на поводу у этой толпы, у людей, которые, возможно, сами малодушно отсидятся в теплых домах? — Кто-то должен это сделать. Кто-то должен убить царя. У них не хватит сил… — А у тебя хватит? — перебил Рылеев. — Ведь это убийство, Петя! Подумай о душе своей! Они поручили тебе самую грязную работу, сняли грех со своей души… и толкают на него тебя! Не такой же ценой… — шепотом закончил он. — Нет у меня души, Кондратий Фёдорович, — усмехнулся новоявленный цареубийца, осторожно подбираясь ближе к креслу Рылеева, — я себя достаточно хорошо знаю: там, на площади, я буду совсем другим, нежели сейчас с вами. Я буду опасен. Я выстрелю в любого, кто посмеет приблизиться, кто посмеет помешать планам нашим, — брови его жалко надломились, и Каховский потупил взгляд, стараясь не пересекаться им с Рылеевым, — я злодей… злодей в исступлении. Я способен на это. Я пожертвую душой и жизнью ради нашего дела. И ради вас. Одно ваше слово… и я убил бы кого угодно. Разве не видите, я у ног ваших. Делайте со мной, что хотите, — с этими словами Каховский опустился перед сидевшим Рылеевым на пол и спрятал лицо в коленях его, обняв его ноги. — Скажите — и я убью императрицу… и детей… — Каховский всхлипнул, вжимаясь в колени Рылеева почти до боли, — я сделаю всё. — Я не попрошу убить для меня. Никогда. Петя, посмотри на меня, — ласковая рука отечески погладила его по голове, а красивые пальцы Рылеева вплелись в его волосы, — посмотри на меня.       Каховский, сделав усилие над собой, оторвал голову от колен Кондратия, чтобы увидеть перед собой — совсем близко — печальное и прекрасное лицо его. Наклонившись к Петру, замершему у ног его, Кондратий придержал его за подбородок — так ласково, что у Петра не возникло ни малейшего желания отстраниться от чутких пальцев — и склонился ещё немного. Пётр всхлипнул, когда Кондратий Фёдорович поцеловал его в уголок губ, в усы, так бережно, так сладко. Каховский сам потянулся с ответной лаской, которую он никогда никому не дарил — целовал бледное, гладко бритое лицо Кондратия пылко, куда придётся, щекоча кожу усами. — Простите… Простите, я сам не свой, — насилу оторвавшись от Рылеева, пробормотал Пётр, — я всё ещё пьян. Боже… простите, что набросился на вас. Это ведь… это ведь вы, понимаете? Я всегда, всегда был у ваших ног. Вы ангел, вы прекрасны… я для вас готов на всё. Я… я, кажется, влюблён в вас. Я никогда так не любил, — эти слова Каховский прошептал едва слышно, так, что Рылееву пришлось напрячь слух до предела, — я пойду ради вас на убийство, на унижение… на что угодно. Я не мог не сказать, пусть даже мне вскорости суждено погибнуть. — Петя, встань. Достаточно, — раздался голос Кондратия. Тот сам встал с кресла и протянул ему руку, чтобы помочь подняться. Ухватившись за неё, Каховский поднялся на дрожавшие, затёкшие ноги. Вот и всё. Сейчас Кондратий Фёдорович скажет ему выметаться прочь из его дома, доказать свою преданность делами, не словами.       Рылеев не выпустил его руки из своей, не дал отстраниться, вновь закрыться в себе. Медленно, будто усмиряя дикого зверя, притянул он Петра к себе, переплетая их пальцы. — Петя… — прошептал он, и Каховского вновь прошибла дрожь от этого мягкого завораживающего голоса. Член его давно уже болезненно стоял, явственно натягивая штаны и не оставляя Каховскому возможности оправдаться — он дрожал от возбуждения и желал лишь одного: вжаться в Рылеева посильнее и раствориться в нем, а там уж и умереть не страшно.       Пётр не знал, что ему сделать, как выразить все те чувства, что терзали, рвали на части его грудную клетку. Хотелось всего и сразу, и ни в чём из желаемого у Петра не было опыта. Наконец, он схватил несдержанно руку Рылеева и, поднеся ее к своему лицу, поцеловал костяшки его пальцев. Повернув безвольную руку, прижался губами к подушечкам пальцев, поцеловал в центр ладони, в синеватые венки, пульсировавшие под кожей. — Иди ко мне, — Кондратий привлек его к себе, и губы их наконец встретились. Сначала неловко, пробуя друг друга на вкус, затем настойчивее. Каховский был до смешного неопытен и отчаянно хватался за руки Рылеева, будто бы тот мог удержать его на плаву, не дать пойти ко дну. Усы Пети щекотно кололись, но Кондратий не обращал на такие мелочи внимания, играя своим языком с языком Пети и пытаясь выманить его изо рта. Когда у него это получилось, Рылеев обхватил его язык губами и пососал, отчего Каховский замычал и вцепился в него еще сильнее. — Позволите мне кое-что? — хрипло и решительно попросил Пётр, отстранившись. Рылеев кивнул, не понимая пока его задумки. Каховский осторожно усадил его обратно в кресло, из которого Кондратий не так давно встал, и так же сел на пол у его ног, на сей раз мягко, но настойчиво разводя его колени в стороны и устраиваясь между ними. Внушительное достоинство Кондратия, натянувшее штаны, оказалось прямо перед его лицом. — Петя, обожди, — прошептал ему Кондратий, — ты уверен, что этого хочешь? — Хочу подарить тебе себя, пока я… пока я чист. Пока мои руки не обагрены кровью. Хочу, чтобы тебе со мной было хорошо, — прошептал Каховский, дрожавшими руками расстегивая его штаны, — я не посмею прикоснуться к тебе, когда я… стану убийцей. Кондратий поджал губы, услышав безнадежное «когда». — Не говори так, Петя, прошу тебя. Не иди на поводу… Каховский прикрыл глаза. — Прошу, не надо об этом, не сейчас. Давай просто сделаем вид, что всё хорошо. Что это по любви, не напоследок.       Рылеев умолк, пытаясь справиться со слезами, и даже не заметил, когда именно Пётр склонился к его паху, принимая в себя его член. Налицо была вся его вопиющая неопытность, пару раз он поперхнулся с непривычки, осторожно скользя губами вдоль налитого кровью ствола и стараясь следить за зубами. Пётр до боли сжал себя прямо через штаны и бельё, дурея от происходящего: губы его были пошло растянуты вокруг мужского органа, на языке ощущалась терпкая смазка, во рту собралась слюна, сочившаяся уже из уголков губ по подбородку, болели колени, и вся поза его выражала унизительное смирение и покорность, однако все эти обстоятельства не смущали, а только больше распаляли Петра. Он себя отдал Кондратию, а тот принял его, не оттолкнул, позволил себя ласкать. О, только бы этот день никогда не заканчивался, никогда не наступал завтрашний!       Кондратию болезненно хорошо и горько было в то же время от нехитрых ласк Петра, которые, верно, были его способом сказать «прощай». Пётр был готов на отвержение, на отречение, и понимал: от него отвернутся все, кто прежде толкал его на убийство, кто вложил в его руку пистолет и дал отвратительную самодельную пулю с насечкой, специально для императора. И Кондратий не знал, как это остановить. Как остановить Петра, который все уже для себя решил и уже распрощался с душой своей и с честью.       Оба они достигли разрядки практически одновременно, и Рылеев, не дав Каховскому сбежать от себя, уложил его этой ночью рядом с собой, целуя ему руки в полутьме и повторяя, как молитву: «Петя, Петенька, не надо, слышишь? Ради меня, не бери грех на душу.» Пётр не отнимал рук, дышал спокойно под боком Рылеева и лишь ласково поглаживал того по голове, успокаивая, будто прося не печалиться о нём.

***

      Примчавшись на Сенатскую площадь, Кондратий понял: опоздал. Отгремели уже выстрелы, пролилась уже кровушка, и само восстание превращалось в кровавый пир. Кондратия же волновал только один человек. Заметив метавшегося среди восставших Каховского, одетого, как обычно, в свою черную шинель и котелок, Рылеев поспешил к нему. — Петя, Петя! — Кондратий схватил его за руки, повернул к себе и оторопел, встретив яростный горящий взгляд. Каховский, впрочем, быстро сообразил, кто перед ним, и лицо его постепенно приняло обычное свое выражение. — Прости меня, Кондратий. Не надо, не трогай, — Петр вывернулся из его хватки с гримасой, исказившей его лицо. — Ты сделал это? Неужто убил императора? — сердце Рылеева пропустило удар, пока он напряженно ждал ответа. — Нет, нет, император жив-здоров. Не хватило сил, — Каховский не поднимал на него глаз, — я ранил генерала Милорадовича. Серьёзно ранил, думаю, что он умрёт, если ещё не умер. Я… убил еще одного человека, Стюрлера, командира Гренадерского полка. Наповал. И я кинжалом… чуть не заколол какого-то офицера. Прямо в лицо, — с ненавистью к себе выплюнул Каховский, — погляди…       Он достал из-за пазухи кинжал, знакомый Рылееву — тот помнил, как Пётр хвастался памятной игрушкой на собраниях — но тогда лезвие еще было чистым. Теперь же кровь обагрила его, испачкала ножны и руки Каховского, который показывал кинжал Рылееву, будто отдавая себя на его суд. — Гадко мне… Гадко мясничать. У меня двое на душе, уж будет с меня.       Кинжал полетел в снег под ногами, за ним отправился и пистолет. Каховский заплакал, как ребёнок, прикрывшись рукавом, и Рылеев, перехватив его руки, принялся своим белоснежным платком оттирать их от чужой крови дочиста. — Не надо, не трогай ты меня, Кондратий. Не видишь разве, кто я теперь? Я убийца… — прошептал Пётр, жалко всхлипывая, — вот тебе и Петя, был, да весь вышел… — Помолчи, Петя, — сварливо отозвался Кондратий, продолжая удерживать холодные руки Каховского, теперь растирая их меж своими. Надеясь, что и с души Петра сможет оттереть кровавый след.