Воспитание чувств

- Ты даже не представляешь, насколько я зол, - говорит Чуя, выбегая из штаб-квартиры Портовой Мафии. Рюноскэ, поджидавший Чую у входа, вопросительно смотрит на него. - Неделю, целую неделю ждать разговора с Мори, и ради чего? Оказалось, он знал все с самого начала - о кроте, о Грабинском, о его планах. Видите ли, он рассчитывал, что мы справимся со всем сами. Черт побери, он даже предупредил Фукудзаву, предугадав и то, что мы обратимся в Агентство за помощью, а никому из нас и не подумал ничего рассказать. Не понимаю, как можно быть настолько... достойным руководителем Портовой Мафии, просчитывающим все на десятки ходов наперед. Чуин гнев постепенно стихает. - Это ужасно, - кивает Рюноскэ. - Идемте домой. Уже неделю Чуя живет у брата и сестры Акутагава. Рюноскэ предложил ему это сам. - В ближайшее время вам, должно быть, не захочется снова смотреть на поезда, - серьезно сказал он тогда, и Чуя согласился, даже несмотря на то, что реальной причины для переезда у него не было. Чтобы заставить его бояться поездов, понадобилось бы что-то посерьезнее боя с одним несчастным одаренным, победить которого, в общем-то, ничего не стоило. Чуе нравилось, что Гин и Рюноскэ не ведут себя так, будто оказывают ему огромную услугу - все происходило непринужденно, как бы само собой. - Наша третья комната и так пустует без дела, - смущенно сказала ему Гин, и тем же вечером, собрав свои самые нужные вещи, он перебрался туда. Вместе с ним в комнату перекочевала примерно одна десятая его винной коллекции - если он и скучал по остальной ее части, то не настолько сильно, чтобы вернуться в старую квартиру. Неделя пошла на то, чтобы начать обращаться к Рюноскэ исключительно по имени - Чуино терпение лопнуло примерно на десятый раз, когда Гин откликнулась на его слова, на самом деле обращенные к ее брату. Неделя пошла также и на то, чтобы начать называть их дом - своим. - Какие планы на вечер? - вяло интересуется Чуя, уже мечтая о горячей ванне. - Гин решила устроить для Хигучи романтический ужин, - обреченно говорит Акутагава. Чуя недовольно фырчит. - Значит, нам надо убраться из дома? Можем пойти в кино на вечерний сеанс. - Да, но это еще не все. Миссия Гин затянулась, и она попросила нас приготовить ужин за нее. - Попросила? - ехидно переспрашивает Чуя. Рюноскэ быстро сдается: - Поставила перед фактом. Вы сами знаете, как она умеет. - Ты сопротивлялся? - придирчиво говорит Чуя. - Как мог, но это ни к чему не привело. Придется все же ей помочь. Если вы устали, я могу сделать все сам. - Ну нет, я честно разделю эту ношу с тобой. Что она там запланировала приготовить? Чуя имеет самое приблизительное представление о романтических ужинах. Кажется, их обязательными атрибутами являются свечи и вино - но ни то, ни другое готовить вроде бы не надо. - Ужин из трех блюд, - сурово говорит Рюноскэ. - Любимый рамен Хигучи, какой-то замороченный салат. Выпечка. Чуя стонет. - За что нам это? - Она моя сестра. А вам просто не повезло. И разумеется, ему не везёт ещё больше. В парке они натыкаются на Дазая. Он просто идёт к ним навстречу, а Чуя уже затаивает дыхание, готовясь к потоку взаимных оскорблений. И тут Рюноскэ берет его под руку. Чуя не знает, зачем ему это: то ли он так оказывает Чуе поддержку, то ли наоборот, хочет, чтобы его поддержал сам Чуя. В любом случае, ему почему-то становится легче. Вопреки всем ожиданиям, Дазай пробегает мимо них, даже не заметив. Стоит ему скрыться из виду, как Рюноскэ заговаривает: - Не знаю, рассказывал ли я вам, но одно из первых чувств, которые я испытал - это уважение, признательность к Дазай-сану. В последнее время я все больше об этом думаю: признательность - это ведь даже не чувство. Я не хочу его больше испытывать, а может, уже давно не испытываю. Чуя только посмеивается: ему очевидно, что Рюноскэ говорит неправду. Нельзя так быстро отказаться от того, что годами составляло важную часть жизни, просто решив от этого избавиться. Но все же Чуя это ценит, как ценит и то, что Рюноскэ не отпускает его руку, пока они не доходят до дома. Дома обнаруживается, что Гин подошла к делу со всей присущей ей серьезностью: все ингредиенты сложены в пластиковые боксы, наклейки на которых оповещают о том, что с ними надо сделать. Чуя смотрит на все это с подозрением. - Мне одному кажется... - Что на все эти инструкции Гин потратила больше времени, чем если бы она готовила сама? - договаривает Рюноскэ. - Совершенно определенно. - Она хочет, чтобы мы страдали, - бормочет Чуя, открывая контейнер с шиитаке. - Или же этого хочет Хигучи. Может, она будет наслаждаться ужином сильнее, зная, что смакует плоды эксплуатации и рабского труда. - Вы так считаете? - серьезно переспрашивает Рюноскэ. - Да нет, это шутка. Рюноскэ с сомнением склоняет голову на бок. - Вообще-то я думаю, что Хигучи вполне может оказаться такой на самом деле. Поэтому я ничего странного в этом не вижу. Чуя невольно засматривается на то, как он задумчиво закусывает губу, видимо, оценивая вероятность того, что Хигучи может получать удовольствие от насилия над ними. - Чуя-сан, что-то случилось? Судя по инструкции, эти грибы нужно нарезать брусками среднего размера, - говорит Рюноскэ, склеив с Чуиной коробочки стикер. - Это потому, что я хочу тебя поцеловать, - свирепо говорит Чуя, шинкуя грибы в труху, годящуюся для чего угодно, но не для рамена. Рюноскэ округляет глаза. Потом прокашливается, приложив ладонь ко рту. - Ч-что вы сказали? - Неважно, - Чуя тут же идет на попятную, опуская взгляд. Он уже жалеет о неосторожно вырвавшихся словах. - Нет, я слышал, что вы сказали, - настойчиво говорит Рюноскэ. - И не понимаю... не понимаю, почему вы этого не сделаете. Раз вам хочется. - Потому что этого не захочешь ты? - Чуя изо всех сил пытается звучать беззаботно, но получается у него слабо. Рюноскэ сглатывает. - Вы можете просто спросить. Чуя говорит почему-то шепотом: - Я могу тебя поцеловать? - Да, - хрипло говорит Рюноскэ. - Да, конечно, вы можете. Чуин разум цепляется за это "конечно". Ему вспоминаются его первые дни в Мафии, когда Дазай сумел убедить его, что Мори спит с ним и в скором времени захочет того же и от Чуи. Тогда он несколько дней ходил как оглушенный, пытаясь уместить новые знания в голове. Всегда ли так происходит в преступных организациях? Должен ли он согласиться, если хочет остаться в Мафии? Ему сильно повезло, что он решил поделиться своими сомнениями с сестрицей Кое, которая быстро раскрыла ему глаза на то, что Дазай его попросту обманывал (впрочем, другому ее совету - что не стоит ломать за это Дазаю ребра - он так и не последовал). Может ли быть, что дело в субординации? - Это ведь не потому, что ты мой подчиненный? - спрашивает он. Рюноскэ фыркает. - Чуя-сан, вы дурак? Пренебрежение, звенящее в его голосе, лучше любых аргументов убеждает Чую, что он неправ. - Но разве тебе не противно подобное? - он еще говорит это, а сам уже выбирается из-за стола, приняв решение. - Я все равно хочу, - тихо говорит Рюноскэ. Чуя бесцеремонно усаживается к нему на колени. Руки сами тянутся к чужим волосам. - Ты можешь закрыть глаза, - подсказывает он, но Рюноскэ упрямо смотрит на него, и Чуя легкими поцелуями касается его век. Рюноскэ дрожит мелкой дрожью и, обняв его покрепче, Чуя успокаивающе проходится поцелуями по его щекам. Потом закрывает глаза сам и на ощупь находит его губы. Рюноскэ по-трогательному неумело пробует отвечать. Чуя целует его долго, до тех пор, пока у них не перестает хватать дыхания. Он ожидает всякого, но не того, что Рюноскэ засмеется, стоит им разорвать поцелуй. Оскорбленный в своих лучших чувствах, Чуя пытается встать с его коленей. Рюноскэ, однако, его не пускает, цепляясь за плечи. - Я смеюсь над собой, - объясняет он. - Из-за того, как глупо я ошибался. Ошибался? Это едва ли успокаивает Чую. - Мне жаль, что ты посчитал поцелуй со мной ошибкой, - сухо говорит он, снова пробуя вырваться. Рюноскэ пугается. Если еще какие-то пару недель назад он никак не проявлял и, по собственному признанию, вовсе не испытывал никаких чувств, то сейчас его бросило из крайности в крайность: теперь о его чувствах можно без труда узнать, прочитав их на его лице. Он еще не научился скрывать свои эмоции, и сейчас Чуя мгновенно успокаивается. Ему понятно: Рюноскэ беспокоится, что Чуя его неправильно понял. Рюноскэ торопится объясниться: - Я всегда считал поцелуи чем-то низменным. Мне казалось, что это гадко, потому что люди подчиняются желаниям собственного тела, как бы теряя себя. Но ваше лицо сейчас было таким... одухотворенным. Словно лик с христианской иконы. - Одухотворенным, говоришь? - Чуя не дает Рюноскэ отвернуться, трепетно поглаживая его раскрасневшиеся щеки. - Я бы тоже не отказался на такое посмотреть. И целует его снова, на этот раз не закрывая глаз.